Чай

      Санс уже долго стоял на небольшой веранде рядом со столиком с, как всегда, неизменчивым хмурым ликом. Соседи теперь этот дом, то и дело, обходят стороной, лишь бы не встретиться с этим самым взглядом. Испепеляющим, будто полный ненависти и раздражения ко всему, что движется в его поле зрения. Но сейчас, к счастью, как к одной стороне, так и к другой, это произойдёт ещё нескоро. На улице стояла кромешная тьма, но даль казалась совсем не такой, а тёмно-тёмно-синей, с еле различимыми силуэтами других жилищ и деревьев на фоне.       Устроили целый концерт ночные сверчки и цикады неизвестным слушателям, никак не позволяя тишине настигнуть своего часа. Слабый, свеженький ветерок, слегка гладит по поверхностям до чего дотянется, колыша свежескошенные поля и листки травы, качая ветки деревьев, заставляя скрипеть незапертые калитки, но лишь один не дрогнет от неё, как бы прохладно не было. Скорее, наоборот: все продрогнут вплоть до костей от его пугающе тяжкого присутствия, боясь хоть что-нибудь ему сказать.       А вышел скелет, казалось бы, недавно. Лишь за тем, чтобы вынести что-то из дома, а чем это было — ему уже неважно, но возвращаться в помещение не спешил. Нечто будто удержало его остановиться, ненадолго остаться снаружи, прямо умолило, а он, нехотя, согласился на навязанное приглашение. Так он и стоял какое-то время снаружи, до тех пор, пока не скрипнула дверца позади него. Но и это не заставило его даже оглянуться — посмотреть, кто к нему вышел. Ему и так известно, кто это был.       — Что-то случилось? — первым, что услышал от новоприбывшего. Молодой, добрый, можно сказать, даже нежный голос, так похож на его, но так далёк одновременно. — Тебя долго нет, я забеспокоился.       Но от Санса в ответ ни слуху ни духу. Даже не взглянул в сторону звука. Не хотел. Не хотел травить его очередной дозой яда, хуже ведь будет. Пусть уходит обратно, в дом, ему же лучше. Но чувство, что на него кто-то смотрит слегка обеспокоенным, несколько печальным, и всё же, умиротворённым взглядом, не уходило. Присутствие того тоже оставалось на месте.       Послышался слабый вздох, а следом, стук фарфоровой посуды о деревянный столик.       — Ты бы, хоть, сел. Долго ты тут стоишь, — продолжал говорить хозяин дома. Тут же прошёлся глухой шорох того как отодвигается стул по деревянным доскам. Первый, наверное, только спустя четверть минуты опустил взор одного своего глаза, чтобы самому взяться за стул, и, наконец, опуститься, как ему предложили. Вскоре, на второй стул, рядышком разместился собеседник.       — Я тебе, вот, чай принёс. А то, зябко тут, — не замолкал. Дурак, что-ли? По всей видимости, да. Из-за такой мелочи париться ради одной личности… Хотя… В этом что-то есть. Он и живёт спокойно, не видал ничего такого, что могло бы проломить ему голову до основания. Неудивительно, что проявляет такую наилегчайшую заботу, о которой и слыхать не слыхал уже очень давно. Иронично, а ведь он тоже — Санс. Просто другой. Пониже, моложе, добрее, менее опытный. Как-то в голове до сих пор не укладывается, как так вообще получилось? Так быть явно не должно. Этот должен находиться тут, а первый в совсем ином месте, о котором второму даже и не снилось. И пусть лучше никогда не снится. Но оно случилось. Как выкручиваться тоже неизвестно, и теперь они здесь, живут под одной тёплой крышей. И еда, и сон. Всё по-фэншую. Прямо беззаботная жизнь, о которой можно только мечтать такому скелету с продырявленной, уже несколько лет, головой. Но он не может тут долго оставаться, как бы этого не хотелось.       Снова послышался фарфоровый стук, и теперь одноглазый удержаться оттого, чтобы посмотреть, чем этот дурак занимается, не смог. Перед ним предстала чашка с блюдцем поверх жидкости, от которой исходило маленькое тепло. Понятно, что тот решил сохранить тепло чая на подольше, раз уж первый так и не притронулся к напитку, но он всё равно быстро перевёл свой взгляд на Санса. В полутьме, на конопатое лицо зелёными веснушками, которых так много. Даже представить раньше не мог, что скелеты могут ходить вот такими. А вот, перед ним целое доказательство. Да и не только на лице, у него это сейчас видно и на тыльных ладошках.       Последний в свою очередь, заметил на себе пронзительный до дрожи взгляд, и быстро повернул голову туда, куда чуть ранее смотрел. На чистейшее небо, заполненное множеством белых точечек, что так тесно друг к другу посажены, но на деле так далеко находятся друг от друга. Звучит это как-то неприятно знакомо, что теперь задумываться об этом нет ни малейшего желания.       — Я тоже сюда прихожу посмотреть на звёзды, — произнёс конопатый. Белые глаза его слегка подсвечивались, тоже как огоньки среди других звёзд, и также спокойно, как и они. — Здесь тихо, несмотря на цикады. Но они не мешают. Мне нравится.       Одноглазый снова отвернулся, вглядываясь вдаль. А собеседник и не думал умолкать свой болтливый рот.       — А ты никогда их не видел?       Санс молчал. Любит же этот дурак языком чесать, и теперь думай, как отвечать.       — Только на картинках, — вскоре отрезал ледяным голосом, холоднее самого ветерка. Физиономия второго, конечно же, выразило сочувствие. Кто бы сомневался?       — Ты, наверное, мечтал их увидеть вживую. Как тебе? — поинтересовался. В ответ снова минутное молчание. Мечта… Давно он не слышал этого слова.       Санс облокотился о спинку стула, всё ещё не отрывая взгляда от неба. Со временем казалось, будто он не просто любуется этим зрелищем, а прямо впивается, желая поглотить в себя, впитать, и больше не отпускать, словно после нескольких лет неутолимого голода. Хотя, почему словно? Он действительно голодал много лет подряд, и только сейчас может себе позволить такую роскошь, как еда, сытость, тепло. А теперь… Даже чуточку больше, чем вообще не планировалось. Основное, в принципе, тоже.       — У меня все давно позабыли, что такое мечтать, — сухо ответил.       — Ох… Прости, не подумал, — с грустинкой промолвил, сведя брови друг к другу. Кажется, он начал поиски, чтобы оправдаться, но в этом нет смысла; первые слова слегка раздражили Санса, отчего тот слегка поджал костяшками рукоять стула, а лицо стало строже.       — Попридержи свои оправдания при себе, мне они не сдались, — его голос это точно острейший нож, невозмутимо режущий всё на своём пути. — Мы позабыли об этом, потому что не о чем мечтать больше. Ни надежд, ни мечт, ни чего-либо ещё. Ничего это нам не даст, кроме больших страданий.       Настала тишина. Конопатый виновато поглядывал на сожителя, не найдя слов, которыми можно было бы ответить, сгладить настроение Санса. А отвечать, собственно, нечего. Что на такое можно вообще найти? Сочувствием тут не поможешь, только сделать вид, будто не всё равно и пытаться поддержать неизвестно ради чего. Это только раздражает, будто только и можно сказать какой ты бедный и несчастный и как тебя жалко.       Ближайшие несколько минут ни один из них не проронил ни даже крошечного слова. Словно вместо стога сена — множество иголок, и среди них нужно найти одну соломинку, которая исправит всю сложившуюся ситуацию. Одноглазый, в принципе, не ждал, да и ему всё равно до глубины чёрствой души. Просто сидел в компании, оперевшись кулаком о висок. Он мог уже задумываться о том, чтобы уйти, оставить хозяина одного, но не успел. Со стороны опять послышался стук фарфора. Что опять делает этот невыносимый дурак?       Санс не сдержался, снова посмотрел на конопатого. Перед ним оказалась на весу всё ещё тёплая чашка чая, протянутая ему стороной ручки. А за ней виднелось глуповатая веснушчатая улыбка. Первый так и окинул того хмурым взглядом, будто спрашивал «что ты делаешь?». А тот в ответ чуточку больше улыбается, замечая некоторое замешательство друга.       — Мы же говорили о тебе, вроде? — напомнил, одаряя добрым блеском в глазах. А одноглазый, за секунду отходя от мелкого ступора, тем самым отвернул нещадный взгляд, лишь скептично фыркнул.       — Да. Была у меня такая мечта когда-то, — всё же он провёл руку к протянутой чашке и взял её острыми костяшками.       Чай, действительно, сохранил своё тепло, и ощутился нежным, сквозь пальцы согревающим душу изнутри.