Птичка

       — Аберто! — дверь послушно распахнулась и Гермиона улыбнулась сама себе. Работает! Он не лгал. Она не зря доверилась. Том Реддл оказался умнейшим и интереснейшим волшебником, с которым Гермиона могла поговорить. Конечно, были ещё её преподаватели в школе, но… Это немножко другое.        Они уже месяц общались. Гермиона иногда писала ему, а он сразу же отвечал и такие беседы стали глотком воздуха для неё, способом дожить до летних каникул, когда поезд отвезёт её домой. Том много знал и немного рассказывал. Заклинание «Аберто» было одной из новинок, и, хотя она сразу предупредила, что не станет доверять всему написанному бестелесным существом, её невидимый товарищ смог успокоить её. Она применила заклинание. И это оказалось, действительно, просто отпирающее, о котором Гермиона раньше не слышала. А вот Том — да.        Сначала она попыталась выяснить самостоятельно, что это за существо. Но книг в библиотеке, в доступных для Гермионы секциях было недостаточно, а в Запретную она попасть никак не смогла бы, так что расследование успехом не увенчалось. Спрашивать у Тома казалось чем-то ужасно нетактичным, к тому же, он не желает ей зла… Зачем попусту сотрясать воздух?        Признаваться себе не хотелось, но она боялась — боялась потерять эту возникшую связь, эту возможность разговора с кем-то, кто не брызжет ядом, не глядит надменно и кто не школьный учитель. Так что Гермиона договорилась сама с собой — она не станет донимать этого волшебника глупыми опасениями, она просто будет разговаривать с ним иногда, чтобы не сойти с ума и она никому о нём не скажет.        Последний пункт был достаточно противоречивым. Внутри Гермионы визжала девочка, воспитанная в лучших традициях, которой мама непременно сказала бы: это может быть очень-очень опасно, нужно немедленно обратиться к учителю. Но неожиданно для самой себя, что-то более сильное положило конец истерикам, потому что она твёрдо поняла: дневник она никому не отдаст. И этого странного, таинственного Тома Реддла тоже.        «Аберто» действительно работает! Спасибо. Мне нравится узнавать новое, и даже не из книг.        Ну, теоретически ты воспользовалась книжкой — ведь дневник рассказал тебе об этом. :)        Гермиона просияла. Она успела научить его такой немаловажной штуке, как смайлик в конце предложения — теперь она знает, что Том улыбнулся. Она вздохнула, будто слегка успокаивая себя — хотелось написать что-то ещё, но поздней ночью соображалось труднее, да и что такое можно было у него спросить? Гермиона ощущала странное волнение в этой коммуникации с ним. Это было приятно до мурашек.        Наконец-то, Гермиона решилась спросить нечто, на что лично ей было глубоко наплевать, но о нём хотелось узнать больше:        А ты… Чистокровный волшебник?        Её аккуратные буковки рассыпались, складываясь в его немедленный ответ.        Я полукровка. Мой отец был магглом. Этот прискорбный факт, конечно, стоит мне поперёк горла, но я стараюсь с этим жить. :)        Гермиона сглотнула. Теперь этот смайлик в конце выглядел жутко. Значит, он не любит магглов?.. Она хотела бы уточнить, как ему не противно общаться с ней самой, ведь она не из волшебной семьи, и не есть ли этот факт очень уж прискорбным для него. Гермиона даже ощутила, как вспыхнули щёки: что-то трепыхнулось внутри, странное и незнакомое ощущение, которое она пока не смогла назвать. Том написал:        Гермиона, твоё происхождение меня совсем не волнует. По злой иронии судьбы я сам был рождён от ничтожества-маггла, так что склонен мириться с вульгарными шутками наших родословных. Я чувствую, что ты так же сильна, как я. Конечно, ты заслужила бы более… достойной семьи. Но, как я уже сказал: я умею прощать ошибки.        Буквы растворились на бумаге, прежде чем до неё дошёл весь смысл прочитанного. Ничтожный маггл, родословные… Все эти реплики звучали как-то нехорошо, совсем нехорошо. И что значило вот это, про ошибки? Он считает ошибкой её семью?! Да что он вообще себе позволяет?        Она захлопнула дневник — не ответив, не простившись. Значит, Том принадлежит к числу тех, вроде Малфоя и остальных слизеринцев, которым важно, чья кровь течёт в венах волшебника? Она ощутила тошноту. Отодвинула дневник от себя подальше, забралась под одеяло, надеясь укутать себя успокаивающим теплом — и не думать.        Значит, она совсем никому здесь не может доверять? Даже невидимый друг оказался… Расистом? Нервный смешок вырвался из Гермионы. Всё это выбило её из колеи, и она закрыла глаза. Сегодня он не только рассказал ей о заклинании, отпирающим дверь, он и сам приоткрыл собственную для неё — осмелится ли она войти в эту тьму?

***

       Она уже привыкла к тому, как головы сидящих за столом в Большом зале будто бы склеиваются вместе, стоит Гермионе в него войти. Девичьи, мальчишеские, тёмные, светлые, рыжие — они льнули друг к другу, соединялись косичками и примагничивались заколками. Лёгкий бриз шёпота и смешков окутывал Гермиону — завтракающую, обедающую или ужинающую.        Она привыкла. И всё же — каждый раз она немножко мешкала, проглатывала тугой комок в горле, прежде чем ещё совсем детской, тонкой рукой потянуться к большой двери. Её личная война продолжалась и здесь: сесть прямо, не позволить себе капнуть соусом на одежду, желательно упереться взглядом во что-нибудь, будь то учебник или газета; сделаться глухой и слепой, не обращать внимания ни на кого, доедать осторожно и медленно, чтобы не допустить взрыва хохота, вызванного ч-е-м-у-г-о-д-н-о.        Сегодняшний день исключением не стал. Она пришла обедать, попутно проверяла собственное эссе к следующему уроку, как внезапно ощутила, что пергамент в её руках дёрнулся — кто-то запустил пудингом прямо в неё, но «удачно» попал в её сочинение.        Пэнси Паркинсон, мерзко улыбаясь, стояла возле гриффиндорского стола, и «дети Годрика» вовсе не возражали такому внедрению на их территорию, если дело касалось издёвок над Гермионой.        — О-ой-й, — протянула она пискляво. — Прости, пожалуйста, это вышло случайно.        Не отводя своих поросячих глазок от напряжённого взгляда Гермионы, Пэнси медленно и демонстративно намазала булку джемом, и Гермиона уже знала, что будет потом — эта самая булка совершенно случайно оказалась на её развёрнутом свитке.        Грейнджер напряглась. Скользнула взглядом к профессорскому столу: только Снейп, да ещё смотрящий куда-то в сторону. Даже если бы заметил, толку мало. Сквозь зубы выдохнув, Гермиона взмахнула палочкой, теперь всегда спрятанной в рукаве — пергамент молниеносно очистился.        — Что, уже готова всех доставать своими километровыми сочинениями? Эх, а так хотелось, чтобы пудинг нам всем помог не сдохнуть от скуки, слушая твой голосишко.        — Такая длинная фраза, Малфой, ты на бумажке себе её записал? — она уже начала подниматься из-за стола, чтобы собраться в спасательное бегство следующего урока.        — Твой рот такой же грязный, как твоя кровь, Грейнджер.        Его подручные загоготали, а трясущиеся пальцы Гермионы судорожно пихали в сумку учебники, которые она намеревалась прочесть за обедом. Пытаясь спрятать пылающее лицо за волосами, Гермиона позволила себе отвернуться, на мгновение совершенно забыв про сиротливо оставленный, но уже блестяще очищенный свиток с эссе — Пэнси, эта уродка, схватила его и на пару шагов отступила от стола.        Всё произошло за секунду — просто неудачное стечение обстоятельств, как говорили потом. Паркинсон что-то хотела сделать с её эссе, какую-то очередную гадость, но судьба всё решила за неё: как раз в этот момент Симус Финниган совершенно случайно поджёг свой суп, и рука Пэнси Паркинсон, с зажатым в ней пергаментом, совершенно случайно разжалась как раз над небольшой, но достаточно прожорливой вспышкой огня.        За какое-то одно мгновение труд нескольких бессонных ночей, перелопаченных учебников и даже нескольких подсказок Тома Реддла сгорел прямо у неё на глазах. Снейп, наконец-то отреагировавший на нечто, происходящее в Большом зале, с пустым взглядом лишил Гриффиндор пятнадцати очков — Симусу за его беспечность. А Гермионе — за её существование.        На урок она не пошла. С МакГонагалл можно будет потом объясниться. Дрожа от внутреннего гнева, Гермиона закрылась в кабинке девчачьего туалета, физически ощущая что-то ещё, кроме ярости — что-то сильное, поднимающееся из глубины её хрупкого тела. Неужели он был прав, и всё дело в её происхождении? Будь она чистокровной волшебницей, её прилежность в учёбе стала бы предметом нежных шуток, а не взаимной ненависти.        Будь она чистокровной волшебницей, девочки бы помогали привести в порядок волосы и одежду, а не хихикали в кулак, когда она проходит мимо. Будь она чистокровной волшебницей, у неё бы были друзья, которые смогли бы её защитить… Гермиона сползла на пол, равнодушно опустившись на холодный пол — сжавшись в комок, она содрогалась в рыданиях, отчаянно пытаясь зажать себе рот и быть тише.        Будь она чистокровной волшебницей, ей бы можно было плакать?