Птичка

       — Намерение — вот, что самое важное при колдовстве. Тебе не сотворить Патронуса, не чувствуя при этом счастья. Тебе не уб… Не навредить кому-то, если ты этого на самом деле не хочешь.        Гермиона слушала его и молчала. Она сжимала в руке древко палочки крепкой хваткой, всё вокруг неё искрило от бушевавшей магии — она извивалась, переливалась внутри неё, и это было смешение чувств: страх, растерянность, неуверенность и радость. Радость от того, что Том взялся быть её учителем.        Она пережила очередное лето, она снова увозила дневник из школы и на этот раз она разговаривала с ним — куда-то исчезли её опасения и затаённые страхи быть пойманной. Как-то стало всё равно. Гермионе исполнилось тринадцать, а призраку Тома Реддла, невесть откуда питавшегося невесть какими силами, чтобы существовать в виде эфира, по-прежнему было шестнадцать лет.        Он рассказал ей про Выручай-комнату, и это была не первая их встреча здесь, в ночной прохладе спящего Хогвартса. Гермиона засиделась за уроками и едва не опоздала, так что совсем забыла привести себя в подобающий для ещё одних занятий вид: её неприбранные волосы, вздыбившиеся от искрящегося воздуха вокруг, облепили сосредоточенное, блестящее в полутьме лицо со слегка покрасневшими щеками.        Том кружил вокруг, не издавая шума, пока не раздавался его спокойный голос. Она почти не смотрела на него из-за своей концентрации на заклинании, зато он не отводил от неё внимательного взгляда — смотрел и слушал свои ощущения, как звенит в невидимом нутре злость, презрение, тошнота от того, что приходится находиться с ней… Но — ничего такого он не ощущал.        Лорд поступал, как хороший управленец, как казалось ему самому — он сам решил изготовить идеальное оружие для себя, вырастить его из малого, отточить до максимума, и одним выстрелом убить сразу двух зайцев: Грейнджер поможет ему, будет его солдатом; а солдаты, как известно, продукт недолговечный, так что благодаря ему мир не сразу, но потеряет ещё одно позорное пятнышко в лице девочки с грязью вместо крови.        Да, именно так он решил для себя в тот момент, когда потерял василиска, но обрёл что-то… Не настолько полезное, но всё же. Всё же.        — Хорошо, — он вырвался из своих мыслей и вернулся в настоящее. Лениво махнул головой: — А теперь без палочки.        Увидел, как она напряжённо сглотнула, рукой откинула упавшую прядь со лба. Увидел, какая она на самом деле… маленькая. Хрупкая в этой своей девичьей, слабой оболочке. Но, верно, внутри скрывалось что-то гораздо больше и гораздо сильнее, потому что Грейнджер послушно отложила древко, приняла позу, о которой он ранее ей рассказывал и сосредоточилась творить, не прикасаясь к палочке. Усмешка скользнула по его лицу, но он сам не уловил её причины, а Гермиона и подавно её не заметила — прилежная ученица полностью сосредоточена на уроке.

***

       Третий курс — мальчики и девочки взрослеют, и сама, понемногу взрослеющая Гермиона начала отслеживать эти изменения вокруг неё. Непривычно лохматые головы, едва-едва сломавшиеся голоса, первые подростковые прыщики и тюбики с парфюмерной водой, чуть более заинтересованные взгляды девочек на мальчиков и наоборот — цикличность жизни, где всё идёт рука об руку: конец и начало, юность и старость, смерть и рождение. Если прошлый год для всех закончился страшно, если было опасно и неспокойно, то сегодня, в начале нового академического пути и студенты, и преподаватели снова пытались жить дальше — нужно покупать пергаменты и мантии, формировать учебные расписания и следовать им. Сегодня в Большом зале, за роскошным, как всегда, обедом, было даже приятно находиться — гул голосов, смешение ароматов, новости из лета и уже успевшие возникнуть сплетни — всё это погрузило Гермиону в нестабильное, зыбкое ощущение покоя.        Да. Она рада сюда вернуться.        И на всё она смотрит как бы немного со стороны, замечая иных, но не себя — что и сама она стала старше, наловчилась справляться с кудрями и укладывать их в подобие причёски, что её кожа была нетронута пока ещё возрастными «приятностями», но обрела ровный, спокойный оттенок, а черты лица потихоньку оформлялись в то, что немного позднее станет очень красивым — высокий лоб, ясный взгляд, точёный нос и тонкие губы в контакте с чёткими скулами и пышными тёмными ресницами. Сама она ещё не могла и не хотела этого видеть и замечать, но для окружающих это было заметно уже сейчас.        Вчера, поздним вечером, она впервые провела время со своими соседками по комнате, и если сначала беседа вяло завязывалась на предмете учёбы и расписания, то потом девочки необычайно живо поинтересовались самой Гермионой, а она, в свою очередь, с удивлением и интересом ответила им взаимностью. Они могли бы проболтать и до утра — плавно и легко, забыв о времени, но Парвати отключилась прямо посреди разговора, и сверкающий взгляд Лаванды, и последующие смешки её и Гермионы убедили их, что пора ложиться спать.        После обеда занятий больше не было, и Гермиона, подумав всего мгновение, поплелась в библиотеку. С львиной долей домашнего задания она уже разобралась, но, как это всегда бывает, ей всегда было куда и во что уткнуться, какие миры изведать, какие тайны постичь. Она шла, мельком бросая взгляды в окно — пейзаж был серый, пасмурный, осень никогда надолго не отпускала эту местность, но в этот раз она взялась за дело с куда большей яростью.        В библиотеке было тихо. Где-то в конце стайка первокурсников, ещё жадных до знаний, ещё переполненных интересом и не уставших от фолиантов; да ещё одна старшекурсница, не отрывающаяся от тонкой брошюрки. И всё.        Она дома. Наконец-то.        Время за книгой для неё всегда летит незаметно, но в этот раз, по неясной причине, сосредоточиться было тяжело. В голову лезли воспоминания о недавней половине ночи, проведённой вне своей постели, о Томе Реддле в его светящейся ипостаси, о контрастах, из которых он вылеплен: чёрные, как уголь, волосы; бледная, как холст, кожа лица; холодный, неизведанный взгляд тёмных глаз; спокойный голос, звучавший звонко и искренне, как ей казалось. То, каким резким он иногда был в своих высказываниях о магии, системе образования, системе преподавания в Хогвартсе — и то, каким внимательным он мог быть к её словам, осторожно рассказанным ею мыслям и идеям. Она пыталась упереться взглядом в книжные строчки, но они прыгали перед глазами, превращаясь в его точёный образ — как она ловила детали их времяпровождения, впитывала в себя каждый поворот его головы и то, как он держит осанку, как он может (редко) посмеяться с удивительной хрипотцой, то, как это странно — вот так с человеком разговаривать, видеть его, но никогда не смочь коснуться.        В себе она давно решила, что он вроде призрака, но версия какая-то другая, неразрывно связанная с его дневником, хранительницей которого Гермиона негласно стала. Да, она уже знала — та давняя история с Гарри Поттером, покушение на его жизнь, и гнёт, под которым существовала магическая Британия — всё было по его, Тома, вине. Сам он об этом ей не говорил и она никогда его не спрашивала. Она сама смогла разобраться. И когда разобралась, то прислушалась — а что внутри? Страх, злость, паника?        Нет. Хотелось узнать его больше. О нём больше. С ужасом для обывателя, для кого-то со стороны, Гермиона подумала вот о чём: у Тома была такая непростая жизнь, и его можно понять.        Юность прекрасна в своей наивности. Как птичка, по неосторожности подлетающая всё ближе к спящей змее.

***

       — Ещё раз, Гермиона, — спокойно приказал он. Она была пунцовая от стыда и ярости — ну ещё бы, отличница не смогла справиться с заданием с первого раза. Как ему это было знакомо!.. И как для него самого это было давно. Он оглядел её напряжённую фигуру (сегодня она собрала волосы, чтобы не мешались), а она же нарочито не встречалась с ним глазами и зубы её были крепко сжаты: она старалась.        И, с удивлением, но уверенностью отметил Том: ей не нравилось, что он становится свидетелем её неудач. Между студентом и его любимым учителем так всегда и бывает, и сам Реддл не однажды попадался на эту удочку: до боли ему хотелось нести знамя лучшего и первого во всём, и больно было как раз тогда, когда он не справлялся, хуже того — не справлялся под внимательным и слегка разочарованным взглядом наставника.        — Сосредоточься.        Как неочевидно!        — Позволь силе пройти сквозь тебя. Не задерживай её в теле. Нигде.        Он стал за её спиной.        — Не отрывай взгляда.        Его бестолковая оболочка, подобие тела, даже она ощущала, как сильно вибрирует Гермиона; как её магия трансформируется и волной цепляет всё вокруг них — Том с неким мрачным удовлетворением отметил, что василиску нашлась не такая уж плохая замена.        Он отступил на шаг в сторону, чтобы увидеть это: её взгляд, цепкий, сильный, прямой, направленный на цель. Её неугомонные руки, которые она не знала, куда деть — они привыкли размахивать палочкой, а теперь, без неё, непослушными плётками извивались вдоль тела.        Он выждал ещё мгновение и готов было всё остановить. Ясно — надо быть гением, чтобы это получилось сейчас. Его губы уже разомкнулись, готовые молвить очередное «достаточно на сегодня», но вот ящик, который она битый час пыталась сдвинуть с места хоть на сантиметр, подскочил вверх и с оглушительным треском приземлился снова.        И наступила тишина. А потом Гермиона наконец посмотрела на него. У неё было лицо, всё мокрое от пота и слёз напряжения, а может, слёз обиды на свою слабость. Сейчас на нём читалось торжество.        — Вот такое оно, Аларте Аскендаре… — прошептала она. — Без палочки.        В её глазах он нашёл своё отражение, то, каким он был когда-то, и лица у них сейчас были одинаковые, и взгляды тоже.        — Да, — ответил он. Тоже шёпотом. — Про перевод с латыни помнишь?        — Крылья, чтобы подняться, — незамедлительно ответила она. Она не отрывала своих глаз от него.        — Крылья, чтобы подняться, — вторил ей Том. Он не отрывал от неё взгляда.