Panacea: лекарство от всех болезней

Пускай мигрень и была источником вдохновения для многих людей, включая Цицерона, Сократа и Канта, для Уильяма Джеймса Мориарти мигрень была большим проклятием. Она была нерегулярной, болезненной, непонятной. Вызывала давящие пульсации, горечь во рту, мельтешащие перед глазами круги и тошноту. И самым ужасным для него стало то, что нельзя было предугадать, когда наступит начало страданий, а когда придет их конец. Уильям любил многое в своей жизни: своих дорогих братьев и друзей, улыбки, чай, свежую выпечку, ночной воздух и лилии. Но Уильям так же многое и ненавидел. В особенности он не любил то, чего нельзя было просчитать, как в математике, наперед: написать на доске мелом уравнение, раскрыть все скобки, сократить дроби и вывести аккуратное «равно». Можно сказать, что помимо аристократии, слез и собственного бессилия, больше всего Уильям ненавидел неопределенность, да и неизвестное в этом огромном мире пугает даже простых обывателей; чего уж говорить о профессорах математики, как никто другой любящих точность и слаженность. Но если у боли все-таки есть начало, значит, где-то должен быть и ее конец. Иногда приходилось не спать сутками и выживать на кофе и сигаретах, ловя сочувствующие взгляды братьев, которые могли только отвести его в зашторенную темной и плотной тканью комнату, налить крепкий чай и не беспокоить до поры до времени. Иногда — прижимать пульсирующую артерию к прохладной подушке, тем самым ненадолго уменьшая недуг, который спустя несколько минут наваливался вновь, как огромная всесокрушающая волна на скалы, все с большей и большей силой точа собою камни. Продолжались его мучения от нескольких часов до недели, а доктора только разводили руками и предлагали кровопускание и небольшие дозы микстур с хлородином. Спустя пару литров крови, потраченных впустую, и лекарств, от которых становилось только хуже, Уильям принялся выпивать, чтобы расширить сосуды и ненадолго унять прожигающую голову боль. Помогало слабо, было глупо и небезопасно для организма, но делать нечего. Однажды Альберт сказал ему, что все физические недуги у человека начинаются в его душе, и, исцелив душу, можно исцелить и тело. Но что делать, если душа-то пусть и была, но вся она сплошь запятнана запекшейся кровью убитых им людей? Вот и сам он не знал. Спасения было ждать неоткуда, да Уильям его и не особо искал, продолжая разрушать себя на части изнутри. Все равно его мучения, согласно плану, скоро должны были закончиться. Уильям Джеймс Мориарти, несмотря на все свои достижения, был слабым. По крайней мере он чувствовал себя таким. Плыть по течению — вариант для тех, кто боится рискнуть и хоть что-то изменить в своей жизни. Больно падать с лестницы, на вершину которой ты только что поднялся. И Уильям боялся падения, пусть и понимал, что иногда неудача — это тоже своего рода победа, и в первую очередь — победа над собственным эгоизмом. А мигрень, несмотря на все страхи и смятения, несмотря на бегущий поток времени, мелькающие картинки за окном поезда, слезы, смех, встречи и расставания только увеличивалась с геометрической прогрессией. Спасение, как это обычно бывает, пришло, откуда его не ждали: влетело свежим ветром в окно, распахнув душу и сердце; внесло глоток свежего воздуха, уняло тревогу, страхи и, что самое главное, боль. Уильям встретил его, и все в его жизни перевернулось с ног на голову. Спустя пару выпитых бокалов шампанского на «Ноатике», он думал на пару часов залечь в каюте: болью снова прострелило висок, и отдавало ею даже в челюсти; билось бабочкой со стеклянными крыльями о черепную коробку, нещадно дробя кость. И Уильям уже собирался послать все к чертям и уйти подальше от людей, раздражающего света и голосов во тьму, как услышал, — а потом и увидел — его. Шерлока Холмса. Свое спасение и лекарство от всех недугов. Тогда он как никогда понял слова Альберта: тело и душу надо лечить только вместе, и никак иначе. Шерлок был громким, но его смех не раздражал, а только трогал, волновал что-то внутри, а непонятные и новые для Уильяма чувства бились, как пичужка в камине. Шерлок был смелым, очаровательным, бесконечно умным, и, чего уж там, очень красивым, и даже при мысли о нем все тревоги таяли, как снежинка на ладони ранней зимой. Уильям нашел для себя надежное плечо, даже не подозревая о том, что стал таким же спасением для кого-то в ответ. Шерлок был его панацеей, его спасением и лучшим соперником из всех каких-либо возможных. Ничего нельзя разрушить до основания: даже после пожара остается пепелище. Но можно зажечь новую искру в сердце каждого, искру, которая со временем разгорится ярче и жарче предыдущей. Всполошить всю Англию, всю страну и изменить — изменить к лучшему: так со временем у народа появился спаситель в лице одного замечательного детектива, а у Уильяма появился свой личный герой и дорогой сердцу человек. Его страх стал явью: упасть Уильяму все же пришлось. И даже не с вершины лестницы, а с моста в реку. Но пускай его план канул в Лету; пускай первое, что Уильям вспомнил, как проснулся — жар объятий и холод беспощадных вод Темзы, он не жалел ни о чем. Все прошло не так, как он хотел, но идеальнее исхода нельзя было и придумать. И для Англии, и для них обоих. Сейчас он понял: спасение целого мира начинается со спасения одного-единственного человека, все остальное — лишь пустая бравада заядлых лицедеев. Уильяма поймали и спасли, и Уильям, сам того не ведая, спас в ответ. И пусть голова иногда все еще болела, пусть временами он не мог заснуть, Уильям знал, что с Шерлоком он в безопасности… И вот погашены фонари, и взошла холодная луна, вплыв в ночь каравеллой по беспокойным волнам. Накрапывал дождь, стуча каплями о мельтешащие от нервного ветра ветки, и Шерлок, открыв нараспашку створки окна, осторожно подошел к работающему за столом Уильяму со спины. — Лиам, опять мигрень? И не отнекивайся, я же вижу, что ты периодически трогаешь виски́ и морщишься. Давай, иди сюда, я тебя поглажу по голове, и все пройдет. Шерлок заглянул Уильяму через плечо. Изучил все документы и, как обычно, запомнил их до мельчайшей запятой; аккуратно собрал и отложил бумаги, нужные им для нового дела, погасил газовую лампу и бережно провел рукой по волосам, — как и обещал. А Уильям, замерев, ощущал, как все его недуги как по волшебству уходили на второй план. — Так получше? — тихо спросил Шерлок, боясь еще сильнее всполошить неутихающую боль. — Да. Уильям, ища утешения, закрыл от разом накатившего облегчения глаза, дыша свежестью ночи и чем-то терпким, по приятным — кажется, специями, которые продавались в соседнем доме. — Спасибо тебе большое, Шерли. Холмс на это только тяжело вздохнул. — Боже, Лиам... Мне правда не трудно, — возразил он, продолжая гладить его по голове, как ребенка, что внезапно свалился с лихорадкой. — И я просил звать меня в любое время дня и ночи. Мне будет больно, если рядом со мной тебе станет плохо, а я об этом так и не узнаю до тех пор, пока сам не замечу прорехи в твоей актерской игре. Так что пожалуйста, Лиам, — попросил его Шерлок, — говори мне, если тебе грустно, больно или одиноко, договорились? Уильям тихо засмеялся, ощущая, как от чувств его сердце становится больше и шире, чтобы уж точно вместить весь тот трепет, что в нем зародился. — Да, Шерли, — покорно согласился он, выдыхая, — и ты тоже. Обещаешь? — Обещаю, Лиам, — улыбнулся ему Шерлок. — Обещаю. А боль... Она ведь не вечна. Особенно если рядом есть тот, кто готов ее с тобою разделить.