Ты мой

Дин проверил верёвки. Да, связан он был чертовски крепко. Между прочим, Кастиэль мог бы не стараться так сильно — Винчестер всё равно пошёл на это сам. То есть не то, чтобы Кас, или, вернее сказать то, что было Касом, не могло заставить Дина, просто в этот раз он пошёл на всё это сам. Не от большого желания, нет. Просто он рассчитывал, что это вернёт Кастиэля, прежнего Кастиэля. Пусть ненадолго, пусть на несколько минут, но вернёт. Но пока было больше похоже на то, что его просто собирались изнасиловать с его же согласия, как бы противоречиво это не звучало. То есть положение у него, с одной стороны, было хреновое, а с другой делалось ещё хуже из-за того, что он, вроде как, сам на это подписался. Кастиэль сидел в кресле прямо позади Винчестера. Он почему-то теперь полюбил кресла, больше похожие на троны, и сидел в них с задумчивым видом, как самый настоящий злодей из дешёвого, штампованного фильма. Возможно, кстати, в одном из таких он и подсмотрел и эти кресла, и эти движения, и все свои новые улыбки, манеры и интонации. Если бы Дин мог вернуться в прошлое и поговорить с самим собой, то первый удар по морде, который получила бы его молодая версия, был бы за то, что позволял Кастиэлю смотреть телевизор. Но Дин определённо не мог думать обо всём этом прямо сейчас. Кастиэль не торопился. Времени у него было сколько угодно, как, впрочем, и у Дина. Охотник подозревал, что здесь, в этом странном нигде, время вообще не существует, а если и существует, то течёт совершенно не так, как где-либо ещё. И даже если он будет стоять так, на коленях, со связанными за спиной руками, лет сто, для него вряд ли что-нибудь изменится. А Кас сейчас был очень похож на того, кто способен заставить человека стоять перед собой на коленях сто лет. И только потому, что после этой небольшой разминки, перейти к самому интересному. А в том, что интересное будет, можно было даже не сомневаться, Кастиэль обозначил свои намерения очень чётко. - Встань, - велел он, немного подумав. Дин покорно поднялся на ноги. Вышло, правда, не слишком грациозно, но он, по крайней мере, не упал. А ведь мог бы, учитывая то, сколько времени он провёл в одном положении, и то, что руками помочь себе он не мог. Некоторое время он стоял, разминая ноги и привыкая к новому положению, а затем попробовал обернуться, но почувствовал жжение в области затылка и решил, что лучше не рисковать. Раз уж он всё равно здесь, и ему отсюда никуда не деться, то какой толк делать вид, что он может как-то противодействовать Касу? Да даже если бы его руки были свободны, он всё равно ничего не мог бы сделать этому страшному, сильному существу, которое по какому-то недоразумению было когда-то его... Другом? - Другом? - Дин не сразу понял, что вопрос звучит не только в его голове, но и в самом помещении. Он снова переборол желание обернуться и несколько раз ровно вдохнул и выдохнул, пытаясь подобрать ответ. Что он мог сказать? И в чём, собственно, заключается этот вопрос. Хочет ли Кастиэль услышать, что он действительно был для Дина другом, или спрашивает, почему не чем-то большим. Действительно, не слишком уместно называть другом кого-то, с кем ты спишь. - Прежде всего ты был моим другом. И не только моим. Ты стал частью семьи, и Сэм, и Бобби относились к тебе так же, как и я, - голос подводил охотника. Выдавал дребезжание чего-то металлического, по чему со всей силы ударили чем-то ещё более твёрдым. И всё это было, с одной стороны, понятно, а с другой — совершенно нехорошо. Дин прикусил язык, чтобы не сказать больше. Он заметил, что в последнее время слишком часто повышает голос, и ещё чаще чувствует, как к горлу подкатывает ком, когда он говорит. Раньше такого не было. - А Бобби и Сэм тоже хотели меня трахнуть? - осведомился Кастиэль холодно. Слышать это грязное слово из его уст было всё равно что видеть, как курит ребёнок. Или что-нибудь ещё в этом духе. Не важно, сколько раз это происходит, мерзко всё равно как впервые. Дин поморщился, дёрнул плечами, чувствуя, что руки болят. Сильно болят. Но это было не тем, что нельзя терпеть, скорее тем, к чему трудно привыкнуть. Ничего, он выдержит. - Значит, мы были друзьями? И у нас был дружеский секс, так? - продолжал уточнять Кастиэль, как будто вбивая гвозди прямо в череп охотника. - Нет, не так, - Дин сделал ещё один глубокий вдох. Он никогда не умел успокаиваться, особенно в таких ситуациях, но сейчас ему могло помочь разве что спокойствие. Нельзя было поддаваться на провокации, потому что сохранять хладнокровие было единственным, что он всё ещё мог делать сейчас по собственной воле. Кастиэль мог заставить его встать, отсосать ему, перестать дышать, но он не мог заставить Дина утратить спокойствие. По крайней мере, Винчестеру хотелось бы в это верить. - Я занимался с тобой сексом, потому что ты мне нравился. Очень нравился. Но прежде всего наша связь была духовной, а не физической. Прежде всего это была дружба, а не секс. - Нравился. Я привлекал тебя физически. И при этом мы имели душевную связь, - Дин не мог видеть, но он затылком чувствовал, что Кастиэль кивает. Медленно, размеренно, непрерывно, словно его голова — огромный маятник. При мысли об этом Винчестеру делалось немного страшно и как-то противно. - И, учитывая то, что до меня тебя мужчины не привлекали, я думаю, что уместно было бы заметить, что мой вессель не имеет никакого отношения к твоему физическому влечению. Может быть, это и была настоящая любовь? Быть с кем-то близким, хотеть его и чувствовать, что ты с ним связан? - Может быть, - не стал спорить Дин. Никогда прежде ему не приходилось задумываться о любви. Он знал, что любил отца, мать и брата, потому что они были семьей. Он знал, что любил Бобби, потому что тот во многом был для Винчестеров, как отец, потому что Бобби любил Дина, потому что они были привязаны друг к другу так сильно, как только могут быть люди, не имеющие никаких точек пересечения кроме профессии, и даже немного больше. И потому, что не было ничего стыдного в том, чтобы любить Бобби. Кас — другое дело, совсем другое. Дин знал, что его влечёт к ангелу. Знал, что они могут друг другу доверять. Что их многое связывает. Что с Касом Дину хорошо. И, когда всё это случилось, Винчестер знал, что он должен сделать всё, чтобы вернуть своего ангела. Но он никогда не думал о том, любит ли он Кастиэля. - Скажи мне это, я хочу услышать, - голос у Кастиэля стал жёстче и увереннее. Теперь он меньше походил на привычный, зато сильнее напоминал то, как Кас говорил с охотниками тогда, когда только стал... Стал тем, чем стал. Кем бы он сейчас ни был. - Скажи «Я любил тебя, Кастиэль», - велел он строго и холодно. Так директор школы озвучивает наказание напуганному ребёнку, который готов сделать всё, чтобы его не исключили и не позвонили родителям. Дин почувствовал, что у него мокро между лопаток, руки тянет так, что хочется сделать хоть что-нибудь, лишь бы это ощущение исчезло. - Я люблю тебя, Кастиэль, - Винчестер умышленно не использовал прошедшее время. Он пошёл на это, чтобы вернуть своего ангела, и пойдёт ещё на многое, чтобы это сделать. А потому он не хочет и даже не может верить, что что-то изменилось. Что он больше не любит Каса. Или что Каса больше нет, а есть только то злое и страшное, что сидит в кресле-троне прямо за его спиной. И, должно быть, улыбается прямо сейчас. Дин повёл плечами, не то пытаясь уменьшить боль в связанных руках, не то от неприятного ощущения взгляда, уставленного ему в затылок. - Ты думаешь, я снова стану прежним? - о, недоумение в голосе было почти искренним. Настолько, что Дин уцепился за него, как за надежду. Если это нечто ещё может испытывать эмоции, пусть даже такие, значит, не всё внутри него умерло. И, может быть, где-то там ещё есть прежний Кас? Или, по крайней мере, что-то от прежнего Каса, что можно вытащить на поверхность. Чем угодно — сексом, воспоминаниями, просьбами, уговорами, словами... Дин использует все средства, лишь бы сработало. - Ты думаешь, можно желать быть тем, чем я был? Личным ангелом братьев Винчестеров. Игрушкой, которую можно взять на время. Инструментом, который можно использовать. Тем, что лишь исполняет чужие прихоти, не имея своих. - Мне казалось, ты был счастлив, - Дин облизнул губы. Во рту пересохло, но боль в руках немного отвлекала его от этого, заставляя думать о более насущных проблемах. Например, что с ним будет, если он останется в том же положении ещё хотя бы на час. Это, конечно, было не главной проблемой, но всё же совсем не думать об этом Винчестер не мог. В конце концов, речь шла о его физическом здоровье, и как бы много он не мог вытерпеть, кое-что терпеть было бы очень и очень сложно. - Ты никогда не выглядел несчастным или недовольным. - Конечно не выглядел, - кажется, Кастиэль усмехнулся. Кажется, у него вышло горько. Учитывая то, что это касалось того, прежнего Каса, это даже нравилось Дину. Если это существо переживает из-за того, что чувствовал Кастиэль в прошлом, значит, оно как минимум как-то с ним связано. А значит, ещё не всё потеряно. - Подойди ко мне, – велел Кас, и Дин попробовал повернуться. - Не оборачивайся, - тут же усложнил задачу этот новый Кастиэль. Дин прикрыл глаза и сделал шаг назад. Потом ещё один и ещё, пока не упёрся ногами в колени Каса. - А теперь сядь и скажи мне, что ты сделал бы, если бы понял, что я несчастен. - Мы могли бы поговорить. Обсудить всё. И прийти к какому-то решению, - Дин покорно сел на самый краешек коленей Кастиэля, прикрывая глаза и стараясь хотя бы несколько секунд не думать ни о чём. Хорошо, что их разделяли связанные за спиной руки Винчестера, и Кастиэль не мог придвинуть своего пленника ближе. Теперь ему придётся или изменить положения рук Дина, или оставить его на самом краю коленей, а и то, и другое вполне неплохо для охотника. - Ложь, - Кас положил одну руку на шею Дина, пока не заходя дальше. - Ты всегда был слишком для этого уставшим. У тебя было слишком много проблем. Знаешь, что было бы на самом деле? Ты сказал бы мне, что я могу уйти, если я не могу быть рядом. Всё так просто и так логично. Из-за возни с Сэмом и целым миром у тебя не было сил на большее, чем просто спать со мной иногда. И если меня это не устраивало, я мог перестать с тобой спать, вот и всё. Даже если бы ты любил меня, даже если бы я был тебе необходим, действительно необходим, ты бы пожертвовал своей любовью, лишь бы у тебя оставались силы спасать людей и, прежде всего, своего брата. Даже если ты любил меня, моей трагедией всегда было бы то, что брата ты любил бы сильнее, что бы ни случилось. - Чего ты хочешь сейчас? Унизить меня? Сделать мне так же больно, как я сделал тебе? Изнасиловать меня? Хочешь, чтобы я принёс извинения? - Дину не нравилось ходить вокруг да около. Он проигрывал в этой игре, но проигрывать физически было проще, понятнее и естественнее, чем так. Кастиэль не просто заставлял его чувствовать вину, он не просто возлагал на Дина ответственность за всё, что случилось, - это было бы понятно. Оправдание нужно любому. Кас сейчас разрушал Дина, показывал ему, почему тот никогда не мог и не сможет быть счастлив, даже если выживет, даже если как-то справится с этим существом позади себя, даже если вернёт всё в норму. Просто Дину нужно, чтобы его любили больше всех. Но сам он никого не может любить больше Сэма. - Я хочу тебе кое-что объяснить. Знаешь, при нашей первой встрече, я сказал тебе, что спас тебя. А ты всадил мне нож в грудь. И ты можешь сколько угодно себя оправдывать, говорить, что должен был защищаться, что не знал, что я такое, что я выжег глаза той женщине... Это не имеет значения. Всё началось тогда. Я мог спасать тебя сколько угодно, но получал только рану в груди, - он вздохнул и сильнее сжал руку на горле Дина. - Когда я вернул Сэма, я догадывался, что с ним что-то не так. Я знал, что с ним что-то не так. Но я не хотел ничего с этим делать. Я надеялся, что он сотворит что-то ужасное. Что-то, что навсегда оттолкнёт тебя от него. Но, кажется, такое вообще невозможно. Чего я хочу сейчас? Я хочу доказать, что ты принадлежишь мне. - Кому доказать, - Дин сделал вид, что пропустил всё остальное. Что ему плевать. Что его совсем не задело то, что было сказано. У него было слишком много вопросов, ответы на которые он не мог получить прямо сейчас, но которые сжигали его изнутри, заставляя испытывать одновременно и боль, и страх. Рука на шее не мешала дышать, но Дин чувствовал, что в любой момент ему могут перекрыть кислород. - Почему, когда у тебя возникли проблемы, ты не пришёл ко мне? Я бы помог, мы бы что-нибудь придумали, - выдавил он после некоторого раздумья. Потому что просто сидеть и отбиваться было невозможно. - Всем, - Кастиэль неожиданно зло и сильно швырнул Дина вперёд. Тот упал, оказываясь на полу коленями и лицом. Повернув голову, Винчестер понял, что не может подняться из этого положения. Более того, брюки, которые до этого всё ещё были на нём, теперь отсутствуют. Как, впрочем и нижнее бельё. Отлично. - Это то единственное, чем ты можешь прикрыться. Ты не отказал бы мне в помощи. Если бы я пришёл к тебе, ты был бы хорошим парнем. Ты бы помог мне. Возможно, даже рискнул бы собой. И я навсегда потерял бы даже внутренний шанс не думать о тебе как о лучшем, что было в моей жизни. Дин почувствовал, что пол под ним движется вверх. Он всё понял как-то отстранёно и сразу, словно мог забраться в голову этого Кастиэля — тот хочет трахнуть Дина, стоящего на коленях, но сам становиться на колени не хочет, и теперь ему нужно выровнять разницу в росте, только и всего. Действительно, пол замер тогда, когда приблизившийся Кастиэль смог легко прижаться пахом к заднице Дина. Винчестер прикусил губу, одновременно с ужасом и радостью понимая, что «прелюдия» закончилась, и теперь начнётся то, к чему он готовился с самого начала. Дин никогда прежде не был снизу. Ему не случалось экспериментировать с собой подобным образом, даже просто пытаться войти в себя пальцами. И потому было больно. Вероятно, если бы Кастиэль был человеком, он либо просто не смог бы войти в Винчестера, либо получил бы при этом травму, либо ему было бы почти так же больно, и даже то огромное количество смазки, которое потекло по ноге Дина, не изменило бы ситуацию. Это было больно. Очень больно. Так, словно его пытались разорвать на кусочки, и эта боль не перекрывала ту, что была в руках, а дополняла, усиливала её. И то, что было больно, было хорошо, правильно и нужно. Боль физическая заглушала боль моральную. Она убивала чувство вины, и Дин упивался этим, втираясь щекой в поверхность пола. Боль не прекращалась, но и не усиливалась, она просто была, ныла, и к ней можно было привыкнуть, если очень постараться. А ещё, когда тебе очень больно, то вроде как и не очень унизительно. Потому что быть изнасилованным — унизительно, даже если это делает кто-то, кого ты когда-то любил. Особенно, если это делает кто-то, кто когда-то был кем-то, кого ты очень любишь. Несмотря ни на что. Пожалуй, Дину даже нравилось. Как-то извращенно, неправильно нравилось. То, как Кастиэль упирался в его спину холодной, сильной и сухой рукой, то, как сильно и резко он входил, словно не трахая, а нанося удары, то, как рвано они оба выдыхали, и то, как это было унизительно и больно. Это не могло нравиться, не должно было нравиться, это должно было быть худшим, что когда-либо случалось с Винчестером, но это было так отвратительно и ужасно, что почти хорошо. Так, что если бы прямо сейчас Кастиэль снова стал прежним собой на мгновение, Дин умолял бы его продолжить, причём продолжить именно так. Потому что сейчас Винчестер ни за что не отвечал. Ни за что не нёс ответственность. И уже ни в чём не был виноват. Как ребёнок просит другого ребёнка ударить его, чтобы искупить вину за собственный удар, так чувство вины Дина уменьшалось соизмеримо тому, как росло гипотетическое чувство вины Кастиэля. И ещё потому, что Дину нравилось чувствовать боль. Он не мог бы признаться себе в этом, но жар, возбуждение, нежелание прекратить всё это — всё свидетельствовало в пользу того, что у него имелись определённые наклонности, которые не были раскрыты прежде. Или были, но совсем не так. Если вдуматься, Дин всегда сильнее всего любил тех, кто делал ему больно. Отца, брата. И теперь Кастиэля. Ведь он понял, что любит его, только тогда, когда ангел перестал быть ангелом, только тогда, когда он предал Дина и оказался способным сделать с Винчестером то, что происходило сейчас. Связать ему руки за спиной, поставить на колени и трахнуть, как шлюху. Или даже хуже, чем шлюху, потому что шлюхи за подобное берут, должно быть, слишком дорого. Хотя какое это имеет значение? Дину нравилось стоять вот так вот, в самой отвратительной из возможных поз, кусать губы, тереться щекой о пол и чувствовать, как в него входит чужой член. Боль не прекращалась, просто Дин к ней привыкал. И, когда Кастиэль опустил руку вниз и потрогал двумя пальцами вставший член своей жертвы, Винчестер вынужден был признать, что ему хорошо. Очень хорошо, как-то аномально, странно и сверхъестественно. Что он с удовольствием толкался бы сам, если бы его положение было более устойчивым и если бы сам Кастиэль, прижимавший его к полу, позволил бы Винчестеру такие вольности. Но Каса, кажется, больше устраивало трахать обездвиженное, почти лишённое воли тело. Вероятно, он упивался этим, чувствуя свою власть, чувствуя, что Дин одновременно подавлен и поднят на какой-то новый уровень блаженства, невиданный им прежде. Он довёл Винчестера до оргазма легко, как будто случайно, но Дину никогда прежде не было настолько и так хорошо, его ещё никогда не накрывало так сильно, он прежде не верил, что звёзды в глазах и какая-то дымка, в которой ты как будто паришь над собственным телом, это не выдумки, а реальность, к которой можно прийти. И, когда Кас не остановился после этого, Дин был одновременно счастлив и потрясён, даже напуган этим. От того, что происходило, определённо можно было умереть, а умирать, даже так, в ближайшие планы Винчестера уж точно не входило. И чем сильнее он осознавал, что Кастиэль не остановится, по крайней мере по физиологическим причинам, тем страшнее ему становилось. - Скажи, что ты мой, - велел Кас. Его дыхание самую малость сбилось, но темп был всё такой же ровный, как прежде. Кажется, он либо ничего не чувствовал, либо мог контролировать это настолько, что ощущения не имели над ним власти. Дин понимал, что сам Кастиэль не кончит, пока не захочет этого, пока не решит для себя, что теперь можно. А это означало, что он кончит тогда, когда доведёт Дина до какого-то состояния, которое выбрал себе как конечную цель. И, учитывая то, что Винчестеру было всё труднее удерживаться на ногах, либо эта цель близка, либо у Дина сердце остановится раньше, чем Кас этой цели достигнет. Винчестер не знал, почему молчал. По тому ли, что во рту пересохло, его трясло, было больно, а сердце могло бы выскочить через горло, если бы он открыл рот, или потому, что он просто не хотел произносить это, не важно. Кастиэль не сделал ему больно в ответ на молчание, не угрожал и не остановился, а это было самым главным. Он снова опустил руку, которую поднял было на копчик Винчестера, и коснулся его члена, поглаживая его и растирая по нему естественные выделения, уже успевшие прекрасно смешаться на коже. Снова встал довольно быстро, обычно Дину на повторное возбуждение требовалось чуть больше времени. Впрочем, здесь время не играло никакой роли, на него можно было спокойно наплевать. Важно было то, что Винчестер был втянут во второй раунд прежде, чем успел прийти в себя после первого. Он не отдышался и не унял дрожь, что в принципе можно было сделать с большим трудом тогда, когда в него продолжали ритмично и глубоко входить, вызывая желание биться головой об пол в такт каждому толчку. Его едва не проволакивало по полу, но член реагировал лучше, чем когда-либо, и это тоже о чём-то да говорило. Например, о том, что Дин чёртов мазохист со склонностью к унижениям и подчинению. На этот раз Кастиэль не спешил дрочить ему. Сам коснуться себя Дин тоже не мог, и теперь кончить ему было бы даже труднее, чем если бы Кас избрал такую политику в первый раз. Но ощущения были, они были яркими и насыщенными, член стоял, и Винчестер мог быть уверен, что эрекция не прекратится как минимум до тех пор, пока Кастиэль не остановится. А Кастиэль останавливаться не собирался. Значит, Дин должен был либо терпеть, либо кончить только от того, что его трахают, грубо, резко, больно и так классно, что нужно выть, чтобы выпустить из себя это разрывающее удовольствие. - Ты всегда был мудаком, - ладонь Кастиэля скользнула выше, намертво прижимая лицо Дина к полу в одном месте. Между тем движения его бёдер стали такими резкими, что Дин просто не мог оставаться на месте, выдерживая эти толчки. Ему приходилось пытаться выгнуться, что мешали сделать связанные за спиной руки, выть и чувствовать, что тело сейчас сломается или сложится гармошкой. Наконец Кастиэль отпустил его затылок, и Винчестер почти с наслаждением проехался щекой по полу, оставляя небольшой кровавый след — кожа основательно стёрлась, но это было меньшим из всего, что его беспокоило. Он не верил, что его накроет второй оргазм, даже приготовился терпеть, сколько будет возможно, но тело, как оказалось, не пожелало окончательно подставлять хозяина и сдалось. На этот раз было ярче, сильнее, и так, что в глазах не побелело, а потемнело. Дин содрогнулся сразу, пытаясь сжаться так сильно, чтобы хоть на мгновение остановить толчки внутри себя, и всё-таки постыдно взвыл, надеясь лишь на то, что теперь-то всё закончится. Потому что он определённо не мог больше, не выдержал бы, и, сколь бы хорошо ему не было, он предпочёл бы умереть, чем оставаться в этом состоянии дольше. Просто потому, что слишком плохо это тоже слишком хорошо, а слишком хорошо это тоже слишком плохо. - Я твой, - прошептал он хрипло, сжимая кулаки и пытаясь сделать себе ещё больнее, лишь бы абстрагироваться от определённых ощущений, которые он мог не выдержать. - Я твой, я твой, я твой, - лихорадочно повторял он. Кастиэль снова толкнулся, на этот раз так сильно, что Дин, кажется, ощутил всю вселенную сразу, и навалился на Винчестера всем телом. А потом замер. Винчестер не задавался вопросом, кончил ли он или просто решил остановиться. Он просто пытался научиться дышать, жить, чувствовать что-то ещё, кроме того, что чувствовал только что. И на всё остальное ему было просто напросто наплевать. - Ты будешь моим. Ты будешь делать то, что я тебе скажу. Ты будешь спать со мной, лизать мои ботинки и исполнять любые приказы, - тихо, отчётливо выговорил Кас, брезгливо отстраняясь. - Не потому, что я могу убить тебя, Бобби или Сэма. А потому, что ты хочешь искупить вину. Или потому, что ты такой по природе своей. Или потому, что тебе не хочется больше быть таким мудаком, каким ты был раньше. Если хочешь, я могу побыть им за тебя. Считай, это моё последнее тебе одолжение.