moonlight sonata

Tell me, when the party ends will you still love who I am?

На экране телефона горит 5:48 утра. Чонсон встретил любовь всей своей жизни чуть больше шести часов назад. Они познакомились на этой абсолютно дурацкой вечеринке, на которой он оказался только потому, что отпустить сюда невероятно упрямого Сону одного никак не мог. Технически, конечно, Сону идти один и не собирался, но его новый парень, являющийся ходячей рекламой какого-нибудь сомнительного тату-салона и разъезжающий по округе на байке, не вызывал никакого доверия. Поэтому на правах старшего брата Чонсон и поехал на другой конец города проводить свободный вечер пятницы с неизвестными ему школьниками (не школьники они, конечно, просто он принципиально отказывается воспринимать то, что младший брат вместе со своими друзьями уже стали взрослыми настолько, что поступили в университет). О нем Чонсон знает только три вещи: его зовут Ян Чонвон, ему девятнадцать, и целуется он просто великолепно. Не то чтобы Пак сегодня планировал влюбляться или, на худой конец, искать себе развлечение на ночь, но Чонвон нашел его сам. Подошел к нему, когда Чонсон сбежал на балкон покурить — иначе вытерпеть громкий бездарный рэп какого-то знакомого хозяина квартиры и орущих пьяных первокурсников невозможно. Ему хватило ровно одной просьбы прикурить, чтобы кудрявый мальчишка с большими глазами заполнил все его мысли. Им даже и пяти минут не потребовалось, чтобы начать выдыхать дым друг другу в рот. Чонсон винит в этом наверняка паленый джин, потому что с ним обычно так не бывает. Идея близости с человеком, имени которого даже не знаешь, совсем в нем не отзывается. На первом свидании он максимум готов подержаться за руки. Но в этом и проблема: Чонвон с самых первых секунд кажется родным. Он уже и не помнит, как они оказались в этой комнате, да еще и утащили целую бутылку вина с общего стола. Зато помнит, как они, облокотившись на кровать и прижавшись бедрами, пили его прям из горла на полу. Первый глоток показался Паку отвратительным — вино, в целом, не его напиток –, но после того, как горлышка коснулись губы Яна, кислящий сброженный виноград стал чем-то сродни амброзии. Они много говорили — обо всем и ни о чем сразу –, прерываясь только на редкие глотки и затяжки (в какой-то момент плевать уже стало настолько). Басы били по ушам, но Чонсон теперь не слышал ничего, кроме взволнованного голоса младшего. Он вряд ли вспомнит хотя бы толику из того, о чем ему так увлеченно рассказывал Чонвон, зато сможет с точностью воссоздать в памяти каждый его смешок, интонацию и надлом в голосе, а также то, какими большими становились его глаза в заинтересованности, а ямочки видимыми в усмешке. — Сони-хен, ты такой смешной, — повторял младший на каждую его тупую шутку и зачем-то прятал свою красивую улыбку в ладони. А Чонсон сходил с ума, потому что никому другому ни за что бы не разрешил так себя называть. Даже Сону, который вообще-то при желании может из него веревки вить. Но Чонвону готов был простить эту маленькую шалость, особенно, когда он так очаровательно тянул эту «о» в корне. Сложно сказать, кто из них затащил другого на мягкий матрас, но едва ли это важно, когда теперь сплелись не только языки, но и ноги. Лицо младшего, подсвеченное мягкими огнями вечно бодрствующего мегаполиса, с нового ракурса показалось нависающему над Яном Паку особенно красивым. Раскиданные по подушке кудри, разлет крошечных веснушек по щекам и носу, раскрытые, будто в приглашении, красные губы — у Чонсона не было ни единого шанса. Необходимость сделать этого мальчишку своим хотя бы на пару часов (на самом деле, ему бы хватило и мгновения) давила на виски, и он поддался порыву, не в силах противостоять затуманенному сознанию. Градус понижать нельзя — этого не знают разве что двенадцатилетки, впервые ворующие алкоголь из запасов родителей. Паку, правда, ни капли не стыдно за такую беспечность: как будто рядом с Чонвоном можно было думать об этих условностях. Пальцы путались в пуговицах, ладони скользили по выступающим ребрам, а младший в ответ на незамысловатые ласки вскидывал таз и царапал спину. В один момент конечности перепутались настолько, что они с Яном превратились в две бесконечные кривые, слившиеся в поцелуе. Как жаль, что распутаться — лишь дело нескольких секунд. Сейчас, растянувшись во весь рост и поглаживая теплое тело, лежащее рядом, Чонсон не может поверить, что кто-то способен вызвать в нем подобные эмоции. Его запах с примесью чего-то химозного вроде отдушки шампуня или дезодоранта кружит голову настолько, что старший не может сдержать срывающееся с языка: — Поцелуй меня, Вони. — Ты такой требовательный, Сони-хен, — хихикает Чонвон, но просьбу исполняет и едва мажет губами по скуле. Так целомудренно и невинно, будто полчаса назад Пак не вылизывал его на этой самой кровати, а младший не хныкал и стонал, прося засунуть язык глубже. Чонсон вслушивался в эти звуки особенно внимательно — хочет, чтобы, по крайней мере, они остались с ним надолго. Будет засыпать (и не только) с мыслями о них. Он надеется, пусть и, скорее всего, напрасно, что и его образ отпечатается на веках Яна. — О! Это моя любимая! — младший резко поднимает голову с груди старшего, когда одна мелодия сменяет другую, и тянет его за край толстовки, — Давай танцевать, хен! Старший послушно поднимается — готов последовать за ним хоть на край на света. Идет и, завороженный горящими глазами и широкой улыбкой, путается в ногах, сбивая давно забытую ими бутылку. Красный разливается по полу, младший запрокидывает голову и громко смеется, а Чонсону хочется остановить время, чтобы этот момент никогда не заканчивался. С ним такое в первый раз. Чонвон с ним в первый раз. И уже точно навсегда. Во всяком случае, как воспоминание. Они топчутся на месте в нелепом подобии медленного танца, прижавшись друг к другу настолько насколько возможно. Носки неприятно липнут к испачканному полу, но Ян, прячущий лицо в его шее и трущийся об нее же носом, компенсирует этот сущий пустяк сполна. Воздух щекочет кожу, и Чонсон, не способный оторвать взгляд от младшего, видит, как тот, прикрыв глаза, шепчет текст песни — действительно любимая, не обманул. — Twice the dreams, but half the love, — повторяет Ян за солистом, и это отзывается у бегло говорящего на английском старшего прямо в сердце. Он замирает в осознании: это же про них. Про эту ситуацию. Про глупую спонтанную влюбленность, возникшую на почве долгого одиночества, соответствующей атмосферы и, безусловно, химического притяжения. Это закончится, как только алкоголь перестанет выкручивать на максимум все фильтры их обыденной реальности. Завтра неземной мальчишка, сотканный из его самых смелых фантазий, покажется ему лишь очередным смазливым личиком. Становится так паршиво. Ему ужасно не хочется, чтобы этот Чонвон превращался в кого-то другого (даже, если и в себя настоящего), поэтому он и принимает это важное для своего сердца стратегическое решение — отступить. На экране телефона горит 6:25 утра. Чонсон покинул любовь всей своей жизни чуть меньше десяти минут назад.

***

— Что это? — спрашивает Пак, когда у него на коленях оказывается розовая тетрадь с танцующими на обложке акулами — точно в стиле Сону. — Хен-и, я, конечно, понимаю, что ты в универе полгода не появлялся, — усмехается младший и выходит из гостиной, крича остаток фразы из коридора, — но я не думал, что ты забудешь, как выглядит тетрадь. Вот же язва пубертатная. У него и так голова раскалывается, а тут еще Сону со своими издевками. Серьезно, если бы за каждый ехидный комментарий сводного брата в его сторону Чонсону давали по десятке, он бы уже давно съехал из общего дома в собственную квартиру. — Я вижу. Зачем ты мне ее дал? Младший возвращается уже в джинсовке, которая подозрительно висит объемным мешком на его стройной фигуре. — Я обещал дать конспекты своему одногруппнику, он скоро зайдет. — И сам ты их не можешь отдать, потому что…? — Пак вскидывает брови, намекая на то, что Ким должен закончить предложение. — Потому что меня уже ждет Хуни-хен, — отвечает Сону и закатывает глаза так, будто вещи очевиднее не придумаешь. — Этот твой «Хуни-хен», — передразнивает старший, пытаясь повторить елейный голосок брата, которым тот всегда говорит о своем парне, а затем поднимается, оттягивая ворот куртки, за которым прячется россыпь засосов, — скоро получит. Я же сказал, что руки ему оторву, если будет к тебе лезть. — Сам виноват, — младший невинно пожимает плечами, — грозился глаз с нас не сводить, а сам пропал куда-то на всю ночь. Дверь хлопает, а Чонсон хмыкает, вспоминая (как будто он забывал) причину, из-за которой изначальная цель его пребывания на вечеринке изменилась. Действительно, ведь, пропал. Лучше и не скажешь. О том, что произошедшее не было сном напоминают лишь красные пятна на носках и груди. Странно и глупо тосковать по парню, которого даже и не знаешь толком. Вчера, выйдя из подъезда и втянув холодный воздух, он надеялся, что ноющее чувство пропадет вместе с мутной дымкой в глазах, оставив после себя лишь приятное послевкусие хорошо проведенного времени. С мимолетными влечениями все достаточно просто. Так и должно было быть. Так происходило всегда. До Чонвона. Влюбляться — отстойно. Случай Пака вообще фатальный: там же все точно было взаимно, а его пьяный мозг почему-то решил, что без флера загадочности у них ничего не получится. Трезвый Чонсон считает иначе. Возможно, ему просто еще нужно время. Неделя, две, год — и он обязательно отпустит кудрявого мальчишку с большими глазами. По крайней мере, когда-нибудь это точно произойдет. Громкий звонок вырывает его из роя мыслей. Вот сейчас он выпроводит одногруппника Сону, а потом можно и продолжить жалеть себя, свернувшись в клубок на кровати — все равно впереди выходные. Ну или нет. На пороге стоит он. Клонит голову и щурится, подобно коту, — тоже не ожидал этой встречи. Сердце екает также сильно, как и вчера, и Чонсон понимает: нет, никогда больше не отпустит.