Irkutsk Kids.

      – Артём? – мой голос трогает какая-то печаль, когда я кладу микрофон на тумбочку. – Ты когда-нибудь хотел... Полностью изменить свою жизнь?       – А кто ж не хотел бы? – Артём всё ещё держит гитару в руках, и даже не поднимает на меня взгляда. – А к чему вопрос?       – Да не, просто, из интереса... – я замолкаю. – А ты когда-нибудь мечтал рассказать какому-нибудь человеку, ну, не знаю, что-нибудь самое-самое глубокое на твоей душе? Секрет, что ли, или типа того. Но именно рассказать, и в глубине души молясь, чтобы человек ответил именно то, что ты хочешь от него услышать?       – Ну, не знаю даже. Никогда не задумывался. А ты что, хочешь мне что-то рассказать?       – Не-не, нет конечно... Я и так с тобой максимально честен.       Я улыбаюсь, и только тогда он наконец одаривает меня своим взглядом. Я смотрю в его глаза, а он в мои, и этот зрительный контакт длительностью в секунду кажется мне столетним блаженством. Артём тоже улыбается. Его редкая искренняя улыбка так дорога мне, она просто бесценна. На секунду я даже забываю, как дышать, моё сердце словно останавливается, ноги начинают дрожать, а руки трястись. Мне становится невыносимо холодно, я вытаскиваю изнутри руки из толстовки и прижимаю их к своему телу под одеждой. Артём хмыкает и усмехается, даря свой взгляд уже гитаре. Как же я ей, гитаре, завидую, что на неё он смотрит по-настоящему преданно и с чистой любовью...       Я никогда не был до конца честен.       – Ну, чё, ещё запишем на сегодня что-нибудь, или ты уже устал? – голос Артёма отдаётся едва слышимым эхом в комнате, и самым громким звуком, слышимым мной в моей черепной коробке. – Темнеет, тебе не пора домой? Мамка-то, гляди, сожрёт тебя.       – Всё нормально... Не волнуйся. Я могу остаться с тобой ещё немного.       – Давай тогда ещё чё-нить сыграем.       Я чувствую, что во мне не остаётся сил говорить, и что от чувств у меня начинает болеть голова. Моё сердце снова стучит, теперь уже очень-очень громко, я даже боюсь, что в комнате, в которой стоит тишина, Артём услышит это, и не дай Бог что-то заподозрит.       Бог покинул нас.       Мне становится настолько плохо, что я уже почти отключаюсь, просто сажусь на пол и прижимаюсь спиной к стене, голову кладу на согнутые колени и прикрываю руками, которые снова засовывают в рукава толстовки. Я не могу свободно дышать, и меня начинает трясти.       Я слышу, как Артём быстро кладёт, предположительно, гитару на стол, и подходит ко мне.       – С тобой всё окей? – спрашивает Артём ровным голосом, и садится рядом на пол. – Ты весь бледный.       – Д-да ладно, я всегда такой... – я выдавливаю из себя эти слова. – Не о чем волноваться.       – Осторожнее, бля, а то сдохнешь ещё. Мне этого не надо, знаешь ли.       Я чувствую, как снова улыбаюсь, и как к сухим глазам подкатывают дешёвые слёзы, а в горле застревает ком. Я не могу говорить.       – Ч-честно, всё правда нормально... – кое-как произношу я, и чувствую, как каждое слово бьёт по мне, и я на грани, чтобы не расплакаться по-настоящему.       Артём кладёт свою сильную руку мне на плечо, и легонько трясёт...       – Можно я хоть посижу рядом, пока твоя очередная мигрень не пройдёт?       Я не выдерживаю, буквально взрываюсь, слёзы начинают течь по моим щекам, моё дыхание сбивается, и я представляю, что выгляжу сейчас как бес. Краснющий и жалкий. Я не могу показаться Артёму в таком виде. Он не должен знать, что иногда я бываю таким. Таким слабым и беспомощным, одиноким и грустным, каким был тогда, раньше, в школе, когда он, Артём, подобрал меня, словно котёнка с улицы. Это так обидно, так больно, я полон злости и желчи. Почему я не могу совладать собой, почему я не могу быть таким же сильным, смелым, умным, и идеальным?       Я хочу умереть.       – Спасибо...       Артём, пожалуйста, не исчезай никогда.