Моменты близости

Звук ветра, свистящего в кронах деревьев, был успокаивающей колыбельной. Свежий вечерний воздух наполняет спальню, лёгкие, позволяя вдохнуть полной грудью. Его поступь мягкая, неслышная. Такая, что даже камень и створки окон под весом и в шутку не скрипнут. Но даже так — уловив звук плюхающегося на постель тела без единого намёка на постороннее присутствие в спальне до, Дилюк не вздрагивает. И даже сам этому удивляется — казалось, куда дальше, но Кэйа превзошёл себя. — А зайти как человек? — Дилюк изгибает бровь, расстегивая плотно усаженные в небольшие отверстия пуговицы на рукавах. — А я сейчас кто? Дилюк улавливает в его голосе усталость и напыщенное пренебрежение. Хмыкает. — Наглец. Со стороны кровати доносится цокание языка и бесстыдный звук, как тело явно переворачивается либо с живота на спину, либо наоборот. Он смотрит через зеркало. Второе. — Ты чего потрёпанный? — спрашивает Кэйа, как ни в чем не бывало. — Садом занимался. Чеканкой. — Опять? — изгибает бровь. — Надеюсь на сегодня закончил. — Говоришь, словно не первый бежишь пробовать мое вино. Качество чья заслуга, думаешь? — обшлаг наконец спокойно свисает вдоль запястий. Дилюк расстёгивает и пуговицу у шеи. Разминает её, прикрыв глаза. — Я тут останусь сегодня, — по всей видимости, это должно было быть вопросом, но вопросительных нот он не улавливает. Капризничает — понимает Дилюк. Должно быть, правда сложный день. Ему не привыкать. Ещё год назад, он бы, возможно, и повредничал в ответ, но (он сам не знает, в какой именно момент это произошло) за время их отношений он научился быть терпимее к Кэйе и его противному проявлению характера, когда тот устал или без настроения. Знали бы его почитательницы не в малых количествах, каким их обожатель может быть вредным и несносным в личные моменты, едва ли с таким воодушевлением мечтали о совместном будущем и житьё в одном доме. Второе Дилюк и сейчас не терпит, хотя знаком с Кэйей уже больше с десятка лет и даже жил с ним одно время в одной спальне. Сейчас он тоже приглашает Кэйю пожить, переночевать, остаться до обеда, просит неловко перед сном, чтобы не сбегал под утром, иногда даже требует. Но стоит им провести под одной крышей слишком тесно друг к другу больше недели, как оба превращаются в два вулкана на грани извержения всего накопленного за стараниями сдержать колкости напряжения. — Оставайся, — и надеется, что снисходительную улыбку, пролезшую на губы, чужому взгляду не видно. Не хватало им ещё поцапаться из-за задетого самолюбия. В целом, Кэйа не мешает. Если тот не намерен целенаправленно пакостить ему, конечно. Лёгкие шалости он готов потерпеть, но иногда вроде уже взрослый человек, служитель народа, уважаемый член местного управления, шалит и досаждает так, что Дилюк всерьёз готов взяться за мокрое полотенце. Вряд ли бы это исправило Кэйю, но хотя бы позволило выместить пар. — Отвернись, — говорит Дилюк, когда подойдя к широкой тумбе берётся за низ своей рабочей рубахи. — А чего я там не видел? — с характерной интонацией заявляют в ответ. Но пробудившийся в голосе задор не остался незамеченным. Разумеется, голое тело Дилюка и возможность его подразнить для Кэйи, как визжащему ребёнку сласть. Он смотрит на наглеца в своей кровати и, выждав несколько секунд и смирившись, что тут спорить о чём-то бессмысленно, все же переодевается под зорким взглядом. Стаскивает рубаху, затем нижнюю тонкую и приступает к садовым штанам под чужой свист. Раздражает, но некритично. После на несколько минут воцаряется тишина. Дилюк складывает одежду, шумит негромко ящиками тумбы, прикрывает створку окна, опустив подпорку. Мало ли какие ещё гости пожелают заявиться. — Спать будешь? Доносится с кровати. Явно с желанием скрыть настоящие эмоции под полубезразличием. Архонты, ребёнок, коих поискать еще нужно. — Буду, — Дилюк подходит к кровати, складывает руки на груди, смотря на вальяжно распластавшегося на постели Кэйю, который лежит, закинув руки за голову, — а у тебя другие планы? — Имеют ли значение мои планы? Ему едва удаётся сдержаться, чтобы не вздохнуть. — Чем ты так раздосадован? — наконец переходит к главной теме, вместо того, чтобы позволять Кэйе развязать конфликт из воздуха. А он-то этого и добивается, Дилюк знает. Ему проще выплеснуть эмоции таким образом. С ним, готовым зажечься от всего, как спичка. С ним, который не вынесет на публику и поймёт. — Ничем, — просто, фыркнув. Кэйа отводит взгляд, когда он садится рядом. И потому, как тот не спешит проявлять физический контакт, догадки подтверждаются — определённо чем-то либо расстроен, либо раздражён. — Понимаешь, что ведёшь себя хуже ребёнка? — Дилюк касается пальцами его живота сквозь ткань приталенного жилета, цепляет верхнюю пуговицу, — провел слишком много времени рядом с Кли? Кэйа возвращает взгляд. Брови его как-то странно ломаются у переносицы — пока Дилюк не совсем понимает природу такой эмоции. Смесь какого-то огорчения и злости? — Говорить ли это тому, кто так зациклен… — он резко замолкает. Дилюк смотрит на него ожидающее, а пальцы замирают на второй пуговице, наполовину вынув её из петельки. Но Кэйа просто кивает, явно сдержав подготовленное язвительное замечание. — Провёл. Дилюк проходится влажным языком по нижней губе. Вынимает пуговицу. — Ты, — хочет заставить продолжить, узнать, какому же «тому» говорить ли. Но, вняв тому, как отдернул себя Кэйа, берет себя в руки. — Малышка снова доставила хлопот? — А когда она этого не делает? Дилюк видит противоречивые эмоции на его лице: не хочет жаловаться на любимицу, но одновременно явно утомлён её проделками. Сейчас момент в аккурат сказать «и вы смеете называть себя защитниками города, когда даже с одним ребёнком не справляетесь?», но они как раз на той ступени отношений, когда перерастают эти недоужимки. Стараются и хотят быть терпимее друг к другу. Порой только один, потом другой. — И что на этот раз? — смягчается намного. Возможно, даже бы лёг рядом, потянулся за поцелуем и приласкал как следует. Если бы не знал, насколько от этого избалуется это чудище в овечьей шкуре. — Волнует? — с изгибом брови и тенью ухмылки. — Если бы нет, ты бы вылетел туда же, откуда прополз, как только лёг в мою кровать в уличной одежде, — парирует без злобы. Кэйа не обижается. Хмыкает и накрывает его руку на животе своей, сплетает пальцы аккуратно. Указательный к указательному, безымянный под безымянный. И согнуть все, чтобы притянуть ладонь и скрепить пальцы в замок. — Будешь говорить или пойдём спать? — Дилюк наклоняется к нему, волосы, распутанные и расчесанные кое-как ко сну, свисают, обрамляя лицо, касаясь щекоткой кончиками смуглой груди, плеч в тонкой рубашке. — На сегодня наше меню ограничено только таким списком? — Кэйа касается ладонью его щеки, и на лицо против воли лезет улыбка. — А ты ожидал что-то ещё? Твое бурчание несильно располагает к чему-то более интересному, — в противовес укору — который звучит лишь в словах, но не в голосе, — на поцелуй, легший поверх губ, Дилюк отвечает не заставляя себя и даже не ради того, чтобы удовлетворить Кэйю. Губы у Кэйи холодные, тонкие и искусанные, но ощущаются на устах мягко. Как снежинка, коснувшаяся теплоты, тает на губах. Дилюк приоткрывает глаза, закрывшиеся сами по себе, и глядит с непривычной нежностью. — Что такое? — со смешинкой на губах спрашивает Кэйа. Гладит по щеке рядом с глазом и, подумав, скользит подушечкой вверх, к брови, которую очерчивает, заставляя его снова прикрыть глаза, а затем и уложиться на грудь. — Ничего, — отвечает, умостившись щекой на плече. Застежки впиваются в кожу, но до них нет дела совсем. — Рассказывай, — просит. И Кэйа запускает пальцы в волосы, перебирает огромное пламя, превратившееся на его плече в небольшой уютный очаг. И, сначала медленно настраиваясь, рассказывает — больше жалуясь в своей привычной полушутливой манере, подбирает слова, только между строк проговариваясь о истинной проблеме.