Часть 1
18 октября 2024 г., 14:31
Пресыщение, навязчивым ароматом преследовавшее Медата последние несколько лет, наконец истончается без следа, стоит ему только войти в пещеру. Преобладающий здесь запах гнили, едва уловимая сладость, застарелая атмосфера ужаса и отчаяния — настолько явная, что её горечь можно ощутить на кончике языка... Всё это пробуждает в нём уже казалось бы забытое чувство предвкушения. Он определённо в нужном месте.
Небольшое беспокойство вызывают лишь следы постороннего вмешательства, причём, явно свежие — маловероятно, что все эти ловушки могли сохраниться со времён бурной деятельности короля Бракка. Версия с появлением искателя, решившего познать, какие плоды может дать земля, щедро удобренная немыслимыми страданиями, кажется Медату более правдоподобной.
В конце концов за всю свою жизнь он успел множество раз убедиться в одной неоспоримой истине: люди так любят поговорить. А уж если судьба преподносит им достойного слушателя: молчаливого и благодарно внимающего каждому их слову, они могут поделиться чем-то действительно особенным. Запретная и прекрасная легенда о Кровавой Розе подходила для такого случая лучше всего... И похоже, Медат оказался не единственным, в ком она всколыхнула желание отправиться на этот проклятый остров. Но в этом нет ничего страшного, во всяком случае ничего такого, чего он не смог бы исправить или даже использовать во благо.
Потому Медат оправляет одежду и со спокойной улыбкой устремляется вперёд, без труда обходя расставленные ловушки. Его дневник приятно тяжелит сумку, навевая сладостные думы — скоро, совсем скоро его коллекция будет завершена.
Аромат роз усиливается с каждым шагом, дразня чувствительные ноздри, и побуждает скорее приблизиться к источнику невероятного запаха, но Медат пока ещё сдерживается, решив в должной мере посмаковать собственное нетерпение. Немного отвлечься помогают очередные доказательства чужеродного присутствия: он уже вошёл в богатые смертельным урожаем угодья, так что все эти бесчисленные, практически исщеплённые под гнётом времени кости вполне ожидаемы, но вот эти огромные мясные наросты выглядят довольно свежими...
Подойдя к одному такому поближе, Медат с удивлением отмечает слабую пульсацию. Он медленно приближает лицо практически вплотную и сосредоточенно вглядывается в непонятное месиво из перекрученных частей тел, застывших там в каком-то подобии густого бульона.
Внезапно влажная оболочка нароста натягивается, и вперёд проступает чьё-то лицо. Практически вся кожа изъедена, широко распахнутый рот демонстрирует отсутствие зубов и деловито копошащегося в остатках языка жука, но глядящие в упор глаза поражают осознанным выражением незамутнённого ужаса.
У Медата вырывается судорожный вздох. Неужели этот человек до сих пор живой? Да ещё и в своём уме? Пожалуй, на обратном пути ему не помешает сделать несколько записей. Не то чтобы данная субстанция интересовала его в плане получения ещё одного редчайшего аромата — у масла кровавой розы просто не могло быть достойных конкурентов, но всё же... занятно. Нужно будет обязательно расспросить незнакомца, как ему это удалось. Расспросить и, конечно же, в должной мере наградить за трудолюбие и творческий подход — благодарение Семерым, Медат хорошо умел не только слушать. А розам как раз не помешает свежая подкормка.
Содержимое нароста тем временем приходит в движение: то лицо сминается под рыхлой массой тел, и вперёд проступают другие, но Медату кажется, что ему снова явился тот же самый первый лик, просто уже в большем количестве. Раса, пол, возраст, их прежний образ жизни — ничего из этого уже не имеет значения, не теперь, когда они столь едины в своём прекрасном несчастье. Перекошенные рты разверзаются в беззвучном крике; аромат роз внезапно усиливается настолько, что вызывает лёгкое головокружение, и Медат подмечает ещё одну занятную особенность: он совсем не чувствует положенного запаха разложения — в спёртом воздухе безраздельно царствует лишь дурманящая сладость, окроплённая тихой скорбью.
Возможно, всё дело в оболочке? Выглядит липкой и довольно тонкой, но со своей задачей, очевидно, справляется, не выпуская наружу ничего, кроме приглушённого звука размеренного бульканья.
Задумчиво окинув взглядом одинаковые лица, Медат выбирает одно и, глядя прямо в распахнутые в мольбе глаза, медленно и нараспев произносит:
— Я обязательно навещу тебя. Чуть позже.
Эффект сказанных слов не заставляет себя ждать: уже через пару мгновений Медат с восторженной дрожью созерцает, как эта беззвучная мольба медленно увядает, постепенно сменяясь каким-то тупым, всеобъемлющим равнодушием, но ненадолго и лишь затем, чтобы расцвести восхитительным бутоном иступлённого гнева. Ротовая полость исторгает крик, но Медат уже не пытается прислушиваться, более очарованный искренним выражением этого живого лица. Разве могут слова передать хоть толику этой направленной на него бессильной и неутолимой ненависти? Жаль только, не узнаешь точно: его и правда услышали или, может, точно так же что-то прочли в его глазах? Всё же за ним следили с не меньшим, если не большим вниманием. Но не суть. Он здесь действительно с иной целью.
Решив не терять более времени, Медат отворачивается от нароста и спешит навстречу вожделённой мечте. Проход постепенно сужается, потому небрежно валяющиеся трупы несколько замедляют его продвижение, но Медат отмечает препятствия лишь мельком, уделяя им внимания не больше, нежели ловушкам при входе в пещеру.
Томительно сладкая мерзость ласково дурманит разум, наполняя тело легкостью, и Медату кажется, будто он парит подобно лепестку, но при входе в обширный грот ему открывается настолько кошмарное зрелище, что он замирает и первое время просто отказывается верить собственным глазам.
Они срезаны. Все. В пределах видимости ни одного цветка, лишь опороченные стебли сочатся тёмно-жёлтой слизью.
Где-то впереди доносится странный стрёкот и чей-то глумливый смех — неприятно трескучий, похожий на шелест сухих листьев, он вызывает у Медата вспышку гнева, которую тот, впрочем, довольно быстро гасит. Вернув себе привычную маску вежливой приветливости, он устремляется вглубь грота, намереваясь выразить почтение ценителю прекрасного и совсем немного пожурить того за столь пагубную жадность.
Правда удерживать эту самую маску становится сложно: теперь каждый шаг даётся с трудом; аромат роз становится всё более невыносимым, буквально на грани того, чтобы показаться совершенно омерзительным, и Медату приходится прикладывать неимоверные усилия, чтобы не скривиться в отвращении. Глаза слезятся от вони; Медат идёт практически вслепую и в конце концов не выдерживает и падает на колени, загибаясь в спазматическом кашле. Зловонный воздух душит его: каждый вдох лишь заполняет лёгкие смрадом, провоцируя тошноту и приступы паники — кажется невероятно глупым вот так корчиться в агонии именно сейчас, когда он так близок к исполнению своей мечты, но как бы то ни было Медат задыхается, и если в ближайшие секунды ничего не изменится, он действительно умрёт.
Внезапно в сознании призрачным звуком проносится тот неприятный смех, и Медат хватается за спасительную мысль: он же тут не один, ему могут помочь, должны помочь! Из последних сил он ползёт вперёд, натыкается на что-то рыхлое и влажное, и прежде чем он успевает осознать, что это, в глазах окончательно темнеет, но в последние свои секунды Медат успевает слепо протянуть руку и что-то отчаянно прохрипеть. И всё тут же меняется.
Ещё не до конца веря собственному счастью, Медат вновь вдыхает спасительно сладкий воздух полной грудью. Переведя дыхание, пытается утереть проступивший пот со лба, но останавливается и с неприязнью смотрит на ладонь, а потом его взгляд скользит дальше, и он, наконец, понимает, на что наткнулся прежде. Это оказывается полусгнившим трупом: нутро раскурочено, но одежда в некоторых местах смотрится достаточно прилично для того, чтобы Медат мог вытереть свою руку. Он приводит себя в порядок и, краем уха уловив справа какой-то треск, поворачивает голову на звук. Там оказывается ещё один труп и энергично копошащийся в нём огромный жук — видимо, стрёкот его крыльев Медат слышал ранее. Не сводя с жука опасливого взгляда, Медат аккуратно проверяет содержимое своей сумки и облегчённо выдыхает: все пузырьки, похоже, в порядке. Вытащив один наугад и быстро скосив глаза вниз, Медат убеждается в своей везучести: эффекта этой очаровательной розоватой жидкости хватит и на целую ораву подобных тварей. Жук тем временем продолжает упорно трудиться над телом какого-то бедолаги, не обращая ни на что другое совершенно никакого внимания, так что Медат решает осмотреться. И пропадает.
Женщина — самая прекрасная из всех виденных им ранее — стоит в центре трупного круга и внимательно смотрит на него. Поймав его восторженный взгляд, она ухмыляется и протягивает руку, намереваясь помочь ему подняться, но Медату кажется просто кощунственным прикоснуться к её притягательной плоти. Представать перед её взором вот так, преклонив перед ней колени, ощущается более правильным. Женщина тем временем недовольно поджимает губы, убирает руку и, прежде чем Медат успевает рассыпаться в покаянных извинениях, произносит:
— Ave domore, d'mir galach?
Напевные слова кажутся знакомыми; глаза женщины подозрительно сужаются, и Медат чувствует, что его вот-вот уличат в чём-то преступном. Он срочно должен как-то дать понять, что он вовсе не желает ей вреда. Он опускает взгляд вниз, пытаясь собраться с мыслями, но отвлекается на лежащий возле его коленей труп и заторможенно пытается вспомнить, был ли тот настолько близко, когда он очнулся. Да и остальные тела тоже лежат как-то иначе: образованный ими круг явно нарушился, сдвинувшись в сторону Медата.
Запоздалым озарением его настигает понимание произнесённых женщиной слов: это же песнь Чёрного Круга. Даже странно, что Медат сразу не узнал её — всё же с членами этого сообщества он был знаком далеко не понаслышке. Одна страстная, сведущая в красоте смерти натура даже успела ему поведать о паре занятных вещей, прежде чем он оставил её, поняв, что им всё же несколько не по пути... Ах, да, те розы...
Тёплая ладонь нежно прикасается к подбородку Медата, почему-то сильно царапая кожу; он поднимает глаза, и все тревожные мысли тут же исчезают под пристальным взглядом его спасительницы. Хватка становится крепче, и ведомый чужой волей, Медат поднимается с колен, неловко зацепив при этом острый шип одеяния женщины. Порезанная рука разжимается, пузырёк с совершенно ненужной жидкостью падает вниз, и их начинает окутывать розоватым облаком сладкого дыма.
Медат с ужасом ждёт ответной реакции, разрываясь между необходимостью вымолвить хоть слово в своё оправдание и отчаянным желанием безропотно принять любую уготовленную для него судьбу. На его счастье, проведённая «атака» вызывает у женщины лишь снисходительную усмешку. Она похлопывает себя рукой по бедру, благосклонно приглашая Медата оценить результат его неосторожных действий. Там есть на что полюбоваться: его собственная кровь стекает по шипу и замысловатыми рубиновыми дорожками прокладывает себе путь к узкой пряжке, впившейся в кожу карамельного цвета. Клубы дыма багровыми завихрениями поднимаются вверх, обволакивая разум Медата знакомой паутиной сладости, и он понемногу расслабляется.
— Красиво...
Медат испуганно вскидывает голову в надежде, что это случайно вырвавшееся слово, прозвучавшее словно хриплое карканье, не оскорбило слух женщины, но та выглядит скорее задумчивой, нежели недовольной. На мгновение в её глазах загорается хищный блеск; искусанные губы приоткрываются, и Медат замирает, готовый внимать её дальнейшим словам, но она решает поступить иначе.
Она приближает лицо невыносимо медленно, словно упиваясь своим влиянием, и Медату приходится сдерживаться, чтобы остаться на одном месте: тело прошибает мучительной дрожью противоречивых желаний, среди которых он с удивлением отмечает и стремление к паническому бегству без оглядки. Прежде чем он успевает сконцентрироваться на этом странном намерении, женщина вновь спасает его от излишних раздумий, наконец, накрыв своими губами его.
Её поцелуй мягок. Она с ошеломляющей нежностью проводит языком по его губам, словно спрашивая позволения — такая абсурдная мысль — Медат только рад ей угодить. Его податливость явно приходится ей по вкусу: положив руку на его плечо, она скользит дальше, к затылку, впивается пальцами в волосы и углубляет поцелуй, наполняя его терпкой сладостью. Медат растворяется в пугающих ощущениях гнетущего блаженства: что-то не так, за всей этой ласковой негой скрывается назревающее предвкушение чего-то болезненного, тёмного; дыхание женщины смешивается с его, меняется, порождая совершенно новый, неизвестный Медату запах, но как будто бы при этом такой знакомый...
Язык обжигает вспышкой боли, рот наполняется кровью, всё тело немеет, но вслед за этим резко приходит понимание, и Медат отдаётся во власть воспоминания о давно минувших днях.
Мягкий и неприхотливый, вызывающий волну благодарной теплоты в груди — запах уюта, заботы и безопасности — именно такой наполнял его родной дом каждый раз, когда матушка готовила тыквенные оладьи. Впоследствии заклеймённый им в дневнике как запах счастья, он стал основой его смысла жизни и фундаментом неугасающего интереса к всевозможным ароматам и их влиянию на чувства и разум. Он был совершенен сам по себе, хотя иногда Медату казалось, что всё же чего-то в нём не хватает...
Теперь, когда этот запах настолько насыщен его кровью, что кажется живым, и пульсирует во рту вязкими сгустками, Медат, похоже, нашёл недостающий компонент, но всё же... Удушающее гниение с послевкусием мягкой сладости, как это возможно?..
Женщина наконец отрывается от него, выплёвывает в сторону какой-то небольшой кровавый ошмёток и, ухмыляясь, вытирает алые губы. Она вопросительно смотрит на Медата, чуть отступает, беззащитно разводит руки в стороны, и он видит в этом уникальный шанс, упустить который будет просто непростительно.
Шанс стать чем-то большим, почувствовать что-то за гранью.
Медат сам кидается к женщине, нанизываясь животом на выступившие шипы. Вырвавшийся из глотки крик заглушается новым поцелуем, и его содрогающееся в конвульсиях тело заключают в ласковые объятья, сминая кости до оглушающего треска. Разум всё ещё скулит, но Медат с восторгом отметает все лихорадочные мысли — он вовсе не умирает, он просто превращается в нечто иное: прекрасное, вечное... Он чувствует, как острые зубы впиваются в его плоть, окропляя реальность поистине идеальным ароматом; чувствует, как громко стучащее сердце торжественно отсчитывает последние мгновения его обычной жизни, и сожалеет только об одном: он не успеет внести изменения в свой дневник и поведать всему миру, что запах счастья — это вовсе не...
