Цвета пшеницы и вороньего крыла

Берёзовая роща только начинала покрываться зеленоватой дымкой свежих листьев, ещё покрытых росой, блестящей и переливающейся под лучами раннего солнца. И скапливаясь на тонких хрупких веточках, капли от ночного дождя тихо падали, впитываясь в прохладную землю. Зябко. Фёдор не думал о том, как они до такого дошли, он не думал о том, как жизнь несправедлива, и не обвинял во всем судьбу. Не в его духе было поминать старое, этот юноша старался смотреть только в будущее и размышлял о том, что можно сделать сейчас, как быть. Как быть, когда кажется, что от вас отвернулся даже Бог? Фёдор простит, если господь Бог отвернётся от него, но он не простит, если всевышний отвернётся от Николая. Сейчас они вдвоём скрываются в берёзовой роще. Гоголь спит, лежа на его коленях, а Фёдор и не против. Что делать теперь? Достоевский ненавидел задавать себе подобные вопросы, потому что обычно мысли не давали покоя долгое время. Думал Достоевский слишком много, но не мог от этого избавиться, а, думая, он мог зайти слишком далеко, в такие дебри подсознания, откуда навряд ли смог бы выбраться. Чёрные, как смоль, ресницы покрыты влагой, а обычно мертвенно-бледные щёки порозовели от колющего ветра. Опустив взгляд пурпурно-багряных глаз, брюнет зарылся тонкими пальцами в чужие волосы, слегка поморщившись. Люди невообразимо тупы и набожны. Непрекращающийся ни на минуту поток мыслей унёс его туда, куда парень ни за что не хотел возвращаться. К воспоминаниям о том, как всё начиналось.

***

Достоевский Фёдор Михайлович. Один из четырёх сыновей знатного рода, наследник и гордость, на которого возлагают огромные надежды. Умный молодой человек - поговаривали люди - образованный, читает, пишет, внешностью красив, даже очень, но здоровьем слаб и нелюдим жутко. Фёдор, чьи волосы черны, как крылья воронов, предвестников смерти, а глаза багровее любого восхода и заката, чья молочная кожа бледнее, чем у любого мертвеца. Достоевский нравился людям, но люди не нравились ему. А это Гоголь Николай Васильевич. Скоморох и потешник, негодяй и просто позор, мальчик, растящий пшеничную косу до поясницы, чьи очи разного цвета, один глаз - тёмно-зелёный лес, второй яркий, как облачное небо, и объединял их игривый огонёк, а голос громок и смех безудержен. Так они были известны в своём селе. Николай появился просто так, на это не было никаких предпосылок. В один момент он просто возник перед Фёдором, появился в его жизни со своей яркой улыбкой во все ещё не выпавшие молочные зубы и вопросом "чего делаешь?". На что получил тихое и, к удивлению для самого Феди, не раздражённое "читаю". Коля был как кузнечик, ветренный попрыгунчик, вечно счастливый несмотря ни на что. Радующийся красивому жуку в траве и моросящему дождю, превращающемуся под утро в стелящийся туман. Им обоим было по шесть лет от роду, когда произошла эта встреча под яблоней. В тот день Коля неведанным образом упросил нелюдимого буку начать учить его читать, а позже и писать. Гоголь был способным мальчиком, схватывал всё на лету и в буквальном, и в переносном смысле, и вскоре читал и писал ничем не хуже дворянских детей. Но семью Николая известной делал их сын не в лучшем плане. Для всех Николай был изгоем, позором своей родословной, неряшливым пронырой. Для Фёдора он был Колей, просто Колей. Мальчиком, выпрыгивающим из кустов жимолости или сирени, чтобы напугать друга, а после уже юношей, не изменяющим своим повадкам выпрыгивать из кустов, приобнимать со спины, плести венки на чужую голову. - Федь! А еще среди его повадок было... - Фе-едь! Никогда не замолкать. - Фе-е-едь! А, Федь! - докучный Коля сидел на заборе, кое-как балансируя на шатких досках. - Фе-е-едя! Фёдор Михайлович! Федь! Фе-день-ка! Упомянутый за минуту раз так сто Фёдор Михайлович наконец-то соизволил поднять голову на галдящего друга: - Чего, Коль? - Вау! Так ты живой! Я думал, ты тут дух и испустил, сидя под забором! Черноволосому невиданных усилий стоило не схватить этого негодяя за босую ногу и не скинуть с этой осточертевшей калитки: - Ты так и не ответил. - Ладно-ладно, - ловко приземлившись в траву, пробурчал Николай. - Пошли в поле? - Снова? Сейчас им обоим по девять лет, но разница в их поведении просто колоссальная. - Ну, Федя-я-я! У тебя только одно развлечение - сидеть да читать! - обладатель косы надулся, пытаясь казаться обиженным. Честно, выходило у него плохо. И Фёдору нравилось это, он казался смешным и милым. - А потом люди думают, почему же у Достоевского такое слабое здоровье. Не гуляет потому что ваш Достоевский! Феденька-а! Ну пожалуйста, пошли! Упомянутый еще раз десять мальчик всё же встал с подмятой травы и, схватившись за оградку, слегка пошатнулся. - Опять в глазах темнеет? - насторожился Николай. - Да... - оба парня привыкли к таким приступам слабого здоровьем Достоевского и каждый раз отсчитывали секунды до момента, когда тот снова сможет видеть. После трёх секунд Фёдор выпрямился, устремив взгляд багровых глаз ровно в чужие напротив. - Так, о поле ты о том, где мы были в прошлый раз? Хитрая улыбка растянулась от уха до уха. Достоевский не вырывается, когда чужие пальцы обхватывают его запястье. После таких прикосновений на мертвенно-бледной коже всегда остается едва ощутимый запах гвоздики. Руки у Коли вечно в траве и пыли и при этом такие тёплые, аки ещё неостывшие угольки. - Честно, не понимаю, чего ты находишь такого в том, чтобы просто бегать и танцевать в поле. Фёдор лжёт. Он любит наблюдать, как друг бегает среди вереска, и его коса цвета пшеницы развивается, будто ленточка на ветру. Ему нравится, как Коля путается в его волосах, пытаясь вплести в чёрные, как смоль, пряди цветки ярко-синих васильков. И ощущая себя тряпичной куклой в руках дворового мальчишки, он чувствовал себя спокойнее, будто он на своём месте, в поле полном вереска и цикория. Что-либо в ответ он так и не получил. Попытки Фёдора понять, что же в Николае смогло привлечь его, всегда только заводили его всё глубже и глубже в этот дремучий лес из мыслей, где слова переплетались колючими ветками, а предложения текли бурными холодными ручейками, уводя всё дальше и дальше.

***

- Тебе не кажется, что если бы я мог лишать людей жизни одним касанием... Я бы мог исправить этот мир... Сейчас им по тринадцать лет, и мысли всё больше не давали покоя Фёдору. От мыслей появляются кошмары, а от кошмаров бессонные ночи. Чёрные круги вокруг глаз становились больше, а и так мертвецки бледная кожа ещё бледнее. Не помогали ни целебные настои, ни травы, ни даже молитвы. И в бессонные ночи Федя уходил подальше от дома, подальше от семьи, подальше от деревни, куда-нибудь туда, где от него ничего не требуют, где не хотят вырастить согласно стандартам и традициям дворянской семьи. Проводником его всегда был старый друг, чьи глаза вселяли надежду на то, что завтра будет лучше. - Феденька! Друг мой! Ты несёшь полный бред! - Чт- Вопрос так и не был озвучен, потому что в лицо черноволосому полетели капли родниковой воды. Оторвав голову от речной глади, покрывшейся теперь рябью, намокший перевёл удивлённый взгляд на надрывающегося от хохота Колю. Фёдор не заходил в воду зная, что обязательно простудится, но сейчас это было не так важно. Желание отомстить за мокрые волосы взяло вверх. Бойня продолжалась не меньше часа, итог можно было предугадать с самого начала - ни на одном из мальчишек не осталось сухого места. Вечер тёплый. Николай, не настолько слабый здоровьем, оставил рубаху сушиться на камнях. Внезапно, одним ловким движением из косы была выдернула ленточка. Длинные мокрые волосы, переливаясь, струились по крепким, для его возраста даже слишком, плечам. - Не будешь возвращаться домой? - вопрос выдернул Федю из очередного потока мыслей. - Тебя будут искать. Достоевский не ответил, да и не хотел отвечать, и Гоголь это понимал, поэтому не стал переспрашивать. Вот так сбегать вошло у обоих в привычку, стало традицией и неписаным правилом. - Фе-едь... тебя всё ещё мучают кошмары? - Я не боюсь кошмаров, но я всё равно почему-то просыпаюсь - говорящий взглянул на темнеющее небо, где по одной начинали загораться звёзды. - Неспокойно, будто должно что-то произойти, может, не скоро, но должно. Засмотревшись на проплывающие мимо тёмные облака, Достоевский краем глаза заметил, что Коля подполз ближе, затем медленно-медленно начал перебирать чужие волосы. Фёдор же не умел обращаться со своей копной на голове настолько ловко, множество раз хотя её просто отрезать, но за подобные высказывания получал только нытье со стороны блондина и угрозы, что тот никогда с ним больше не заговорит. Как по-детски. Но тем не менее, Достоевский пытался пару раз вплести лютики в чужие пряди, но, получив в итоге нечто больше похожее на голову лешего, чем на прическу, оставил попытки, позволив Гоголю делать всё самому, раз уж ему это приносило такое удовольствие. - Красивый цвет, - огрубевшие пальцы создали три пряди. – Переливается, как крылья воронов. - Вороны - предвестники смерти. - Да ладно тебе! Вороны красивые птицы и очень умные! - И крикливые, как ты, - Коля на это только хмыкнул, надув одну щёку. Косичка была кривоватой и легко расплеталась. Отойдя на пару шагов, Гоголь рассмотрел своё творение, после убежал и вернулся с охапкой луговой герани: - Ничего красивее не нашел, но тебе фиолетовый цвет идёт! Светлячки тут редкое явление, но такое красивое, сказочное - зелёные огоньки отражаются в водной глади. Фёдор никогда не думал, что сможет так легко заснуть на чьём-то плече. Под напеваемую колыбель, слова которой сквозь дрёму он уже перестал разбирать, было спокойно. Чужой голос убаюкивал, но где-то в подсознании, в самой глубине души затаилось беспокойство, залегло, как хищник, выжидающий и терпеливый.

***

К шестнадцати годам Фёдор перестал расти. Говорили, что здоровье не позволяло, а кто-то был уверен, что дело всё в Николае. Считали, что Гоголь забирает здоровье наследника Достоевских, что он проклял черноволосого, наслал порчу. Люди просто пытаются скинуть вину на других, они всегда ищут виноватых, даже если их нет, а если не находят, они клевещут или скидывают всё на Бога. И пока Фёдор остановился на своих пяти футах и одной пяди , блондин всё рос, вскоре перешагнув отметку в шесть футов. Люди бояться того, что отличается от них, они ненавидят то, что отличается от них, и слухи о том, что Николай ворует силы и рост другого юноши, начали расползаться всё больше.

***

Вот им по шестнадцать лет. К привычкам Николая добавляются такие ежедневные "ритуалы" как поцелуи в щёку. Когда блондин впервые позволил себе такую вольность, получил от друга веткой по наглому, но довольному лицу. – Мне не нравится эта твоя привычка. – О чём ты, Федя? Николай был уверен, что Достоевский говорит о поцелуях, которыми он одаривал его в последнее время, и о том, что Коля совсем забыл о личных границах. Но переспросить нужно. Обладатель косы, до этого с интересом рассматривающий божью коровку, слез с ветки яблони, приготовившись слушать. – Ты смеёшься, даже когда тебе не весело, - глаза говорящего в тени листвы отливали фиолетовым. Фёдор продолжил, отложив книгу. – Улыбаешься, когда грустно. Ты не грустишь, как обычные люди, и мне это не нравится. Такого Николай не ожидал. Но он прав, Колю называли чудилой и недоумком, потому что людям неприятны весельчаки. Грусть - неотъемлемая часть любого человека, и им кажется странным, если кому-то это не свойственно. Он сразу становится изгоем с аурой, состоящей из слухов. Между тем, чтобы быть весельчаком и недоумком, оказывается, такая тонкая грань, зависящая от удачи и того, как к тебе отнесутся окружающие. Гоголь почесал затылок, присев рядом прямо на траву, подогнув колени. - М-м-м-м-м... Феденька, не тебе меня судить. Ты человек, который улыбался четыре раза за жизнь. И под "улыбался" я не имею ввиду эти твои издевательские ухмылки! - уже без спроса Николай заботливо начал плести косичку, быстро перебирая чёрные пряди между ловких пальцев уже заученными движениями. - Почему ты думаешь, что именно четыре? - Потому что я видел все эти четыре раза, и все эти четыре раза причиной улыбки был я! - по лицу опять расползлась ухмылка дивого лиса, и прищуренные очи заблестели озорным огоньком. - Впервые улыбку твою я лицезрел, когда лежали в поле, помнишь? - Ты тогда испугался полевой мыши. Глаза у Николая красивые. Фёдор не отнекивался от того, что они ему нравятся. Если посмотреть в глаза Гоголя, уже не оторваться, и чем больше смотришь, тем больше оттенков можно рассмотреть. Очи разного цвета - весьма необычно. В одной радужке целый дивный лес, в другой бескрайние просторы неба. Достоевский никогда не боялся смотреть в глаза собеседникам, сейчас это ему играло только на руку. - Она была слишком близко! А я её и не заметил! А она как прыгнет с писком! - и вот опять это надутое лицо. - Ладно, второй раз был, когда впервые я сплёл тебе венок, а третий, когда принёс корзинку жимолости в подарок! - Поверить не могу, что ты реально считаешь и помнишь каждую мою улыбку. - Федя подал в протянутую руку пучок цветочков льна. Обладатель светлой косы перекинул её за спину, дабы не мешалась. Вплетать луговые цветки в чужие волосы было чем-то вроде традиции, не нарушаемой ни разу с момента их знакомства. - Их не так уж и много! Улыбаешься ты мало, кот наплакал! А ведь это такое красивое зрелище, - такие откровенности от Гоголя не редкость, но главное то, что юноша не стыдится и не боится говорить то, что думает. Обладателю бордовых глаз это нравилось, Коля говорит, как есть, не пытаясь скрыться под маской лжи и лести. - Почему же ты никогда не просил меня улыбаться чаще, как другие? - Я люблю, когда люди улыбаются искренне! Если ты попросишь, а человек не хочет, то это будет некрасиво, не живо и вообще фу! - такая неловкая манера общения Фёдору тоже казалась забавной. Озорные глаза, отражающие еле пробивающиеся сквозь утренний туман лучи, ловкие пальцы, вплетающие голубые цветы в косы, прямолинейность и неловко поставленная речь. Обладал бы всеми этими качествами другой человек, Достоевский держался бы от него за тридевять земель. Но это был Николай. - В любом случае, ты говорил четыре раза, а сказал только три. От Достоевского нельзя было скрыть то, как дрогнули чужие пальцы перед тем, как отпустить его угольно-чёрные пряди. Вот двухцветные глаза уже не сбоку, а напросив собеседника, а изящные пальцы крепко вцепились в чужие плечи. - Ой, да? Я сказал четыре? Так, непорядок! Нужно исправить! И Гоголь притянул его ближе. Губы у Фёдора шершавы и обкусаны, у Николая же они почти что пропитались вкусом боярышника. Сейчас, вдали от людей, в дымке утреннего тумана, их никто не видит. Целует Коля ненапористо, видимо боясь, что черноволосый оттолкнет, убежит, выдирая по дороге заботливо заплетённые им в волосы цветы. Рука с плеча плавно переходит на шею, оглаживая большим пальцев ярко-выраженные от худобы скулы. Не то, чтобы Фёдор не ожидал такого исхода, как раз он догадывался, что это произойдёт, но то, что Коля будет боязлив в этом плане, было сюрпризом. Бледные руки, ранее лежавшие на коленях, приобняли чужую шею, медленно комкая пшеничные пряди уже не так туго заплетенной косы. Мягко. Николай - это поцелуй с привкусом боярышника и волосы с запахом полыни. Фёдор - это глаза багровые, словно брусника, и голос спокойный, отдающий прохладой и ветерком на коже. Где-то минуту спустя Гоголь отстранился, прикидывая ущерб причинённый его косе и всматриваясь в лицо напротив, пытаясь найти хоть какой-то намёк на эмоцию, любую эмоцию. Но он его не нашёл, ибо Фёдор сам не знал, что испытывает. Большой палец, проведя дорожку от скулы к подбородку, слегка приподнял чужую голову, разглядывая, изучая, пытаясь запомнить, отпечатать в памяти навсегда это бледное, покрывшееся румянцем лицо, подрагивающие чёрные ресницы и глубокий взгляд, без единого намека на удивление или стыд. В следующее мгновенье раздался возглас. - Ну бли-и-и-н! Я-то думал, хоть улыбнёшься, а ты мне весь план испортил! Ая-яй... Вот такой вот наглости Фёдор Михайлович уж точно не ожидал. И будто в отместку откуда-то сверху упало яблоко, приземлившись прямо наглецу на голову, и пока Гоголь, лежа в траве, потирал раскрасневшийся лоб, Фёдор, быстро отвернувшись, прыснул в кулак, а пару секунд спустя раздался смех, тихий, едва уловимый, аки песенка дрозда, но всё же смех.

***

Семейное застолье никогда не было таким уж семейный. Незнакомцы с масками поверх истинных лиц. Фёдору казались эти маски просто отвратительными, сшитыми из лоскутов фальши и перевязанными нитками лести, прозрачные и уродливые, как и голоса, слышимые шумом на фоне. Может кто-то и ведётся на подобные трюки, но точно не он. Фёдор видел людей насквозь, сквозь плоть и кровь, сердце и душу. И никогда ничего там не находил, только пустоту, страх за свою собственную шкуру и слепую ненависть. Поправка, почти никогда. - Говорят, колдуна будут жечь. Люди верят в колдунов, ведьм и высшие силы, молятся Богу на урожай, дожди и удачный год. Но если бы всевышний и правда их слышал, слышал молитвы каждого смертного, были бы в мире болезни, засухи, неурожай и смерти? Мысли Фёдора опять ушли не в то русло, и фраза, сказанная кем-то из членов семьи, была забыта, но что-то не давало покоя. Уже поздний вечер, тучи расплывались по небу, медленно заволакивая и так немногочисленные звёзды, а Гоголя всё не было. Привыкший к выходкам Коли Достоевский ожидал, что из любого куста вот-вот выпрыгнет белобрысая макушка с застрявшими в косе ветками и листьями. Но вот позади остались куст сирени, жимолости, гортензии и даже излюбленная яблоня, с веток которой тоже можно было ожидать атаку. - Неспокойно... Им сейчас по девятнадцать лет, и не умолкающие ни на секунду мысли Фёдора становились всё громче и громче с каждым прожитым летом. Но прежде, чем поток вопросов успел унести обладателя багровых глаз куда-то далеко, грохот открывшегося амбара эхом отозвался в вечерних сумерках, заставив резко обернуться. Небольшая толпа человек из десяти, не больше, вела кого-то к подготовленному костру. Достоевский и забыл, что ему говорили днём. Стоило бы посмотреть, какого беднягу народ решил лишить жизни в этот дивный вечер. Дым факелов мешался, въедался в слезящиеся глаза, от чего мир плыл, потеряв чёткость. Что-то упало в костёр раньше, чем "колдун" был привязан к балке. Протолкнувшись сквозь небольшое скопление народу, сквозь завесу едкого дыма и собственные опасения, Фёдор оказался прямо перед костром, лицом к лицу. А лежало в нём ничто иное как, коса пшеничного цвета. Мотыльки кружились вокруг пламени факелов в бешеном танце, иногда, не рассчитав расстояния, сгорая в нём заживо. Тихая, почти беззвучная колыбель, дрожа под треск медленно разгорающегося костра, доносилась из уст "колдуна", а рядом догорала в нём отрезанная коса. Искры поднимались в небо громадным роем рыжих пчел и умирали прямо в полете. Коля пел, когда Фёдор засыпал на его плече или коленях, и, намного реже, если ему было страшно. Левое веко закрыто, а по запекшейся крови текли всё новые алые сгустки, окропляя светлую рубаху. На мгновенье, лишь на одно мгновенье, зажмуренный глаз открылся, и в лиственно-зелёной радужке читался страх, самый настоящий, неподдельный страх, ибо жизнь его прервётся одним из самых жестоких способов. И полыхал в отражении багряных глаз пожар, и задрожали бледные пальцы его. И будет тысячи раз проклят тот мних, который первый, вытянув палец в сторону Николая, прокричал "Колдун!". И будут тысячи раз прокляты все те, кто пошли за ним, аки стадо за пастухом. Такие мысли были в голове Достоевского, пока он перерезал туго стянутые веревки. Нож он выкрал у кого-то из толпы, да и вообще, плевать, чей это был нож, плевать, что это был за человек! Плевать на то, что за ними сейчас начнется погоня, и что через пару секунд его будут пытаться оттащить! И вот Николай избавлен от пут, сжимающих его до синяков на запястьях. Рука спасённого хватает спасителя, и теперь только бежать. Куда бежать, где прятаться и что делать дальше? Опять этот запах гвоздики. - ФЕДЯ!!! Юноша оступился, падая в темноту, пахнущую полынью, в чужие объятья. Ничего не видно. Тёмная накидка скрывала их двоих, прячущихся под многолетней яблоней. Это дупло в корнях было пристанищем для многих дивых обитателей, и яблоня не откажет в помощи ещё двоим беглецам. Топот и крики стихали, а ритм чужого сердца нет. Фёдор был настолько близко, что буквально ощущал каждый удар, а чужое дыхание колыхало волосы цвета вороньего крыла. Дупло было явно слишком маленьким для двух юношей, так что Гоголю пришлось прижать Фёдора к себе, дабы занимать меньше места и смочь накрыться накидкой, чёрной, как смоль. Скрыться от мира, от погони, от отвернувшегося от них Бога.

***

- Я не слышал, как ты кричал, - Достоевский аккуратно смыл кровь, пытаясь не задевать рану. - Я и не кричал, - Николай потупил взгляд. - Я подумал, что мне этого уже не избежать, думал, приму это, как факт неизбежного, но всё равно было страшно. Алые капли быстро растворялись в родниковой воде, а те, что ранее окропили рубашку, уже впитались в ткань без возможности отмыть их. В берёзовой роще по ночам стволы деревьев будто источают свет, а шуршание листвы подпевает журчанию родника. Обкусанные пальцы медленно, будто стараясь не спугнуть, провели по волосам, остановившись на затылке. Клок волос торчал аки пучок ковыли. Ужасное зрелище. Фёдор даже поморщился, на что получил мимолетную ухмылку и шёпот о том, что "Ещё отрастёт". – Федь... слушай... Ты готов променять весь мир на меня? - руки Николая протянулись к чужим, переместив их на тёплую щеку, чуть ниже того места, где точно останется огромный шрам, пересекающий оба века. – Да. – Всех родных и близких? – Думаешь, у меня есть родные и близкие, кроме тебя? Тепло. Теплее, чем у любого костра в любой солнечный день. За крепкими объятьями последовало тихое, еле слышимое "спасибо".

***

Люди невообразимо тупы и набожны. - Федь... Не прекращающийся ни на минуту поток мыслей унёс его туда, куда парень ни за что не хотел возвращаться. - Федь...? К воспоминаниям о том, как всё начиналось. Горячая рука опустилась на мертвенно бледную, всё ещё находящуюся в чужих волосах, заставив дрогнуть и опустить взгляд. Очи разного цвета смотрели мягко, один глаз - березовая роща, второй - поле ковыли и туманное небо. Николай - это волосы цвета пшеницы. Фёдор - это волосы цвета вороньего крыла. Ловкие пальцы отпустили холодную кисть, быстро выдрали что-то из земли и, убрав чёрные пряди за ухо, закрепили их этим самым "что-то". Василёк. - Спасибо тебе.