Печальное бывает счастливым

«Что есть честь для человека, у которого её вот-вот не станет, вернее отнимут, вернее… возможно ли вообще отнять честь? Честь даётся волей судьбы, волей тех усилий, которыми судьба располагает в своё удовольствие. Честь по отношению к кому-либо — не есть честь сама по себе. Честь по отношению к другому есть долг. А что есть долг? Долг отрабатывается кровью. Стоящие друг с другом эти две стороны одной медали на самом деле очень разные. Долг обязует тебя быть не только человеком, но человеком без пороков, честным человеком. И честным, в первую очередь к близким тебе. Только человеческая сущность способна уловить тонкую связь между братьями по крови. Я хочу сказать, что глупо писать Честь&Долг в одну строчку. Сегодня, в столь переломный для моей собственной судьбы день, задаюсь вопросом, достойна ли была моя жизнь для всего того, что меня окружало. Был ли я честен, был ли я честным, отработал ли я свой долг. Всё осознание неизбежности грядущего не умещается в рамки той маленькой комнаты, откуда я вещаю на бумаге эти непоколебимые строчки. Манящий живым светом день за окном, чашка приготовленного ароматного кофе на столе, да и сам стол, столь родной тому духу дружественности и вечности, который заперт в уютной коробочке из бетона. И в каждой вещи, каждом явлении я нахожу источник, благодаря которому смогу быть счастливым. Быть честным и благочестивым к жизни. Понимание, что жизнь течёт по своему руслу неумолимо, а я вытягиваю из неё самое лучшее, самое светлое и весёлое, пусть все эти чувства будут сопровождающими к тому переломному моменту, который ожидает меня за открытыми дверьми дома. Что есть честь и долг, когда ставится под сомнение и то и другое? Пусть этот вопрос будет открытым, и когда мои дети откроют тетрадь, попробуют найти на него ответ, учитывая моё понимание, что любой конец может быть озолочён только прекрасным». На сим я закрываю свои записки. Глоток кофе. Такой знакомый вкус, тоже дружественный, заострённое обоняние запомнило каждую крупинку мира этого напитка. И я счастлив, что когда-то попробовал его, и есть возможность попробовать его сейчас. Забавно ощущать родные нотки того, что обычно сознанием не замечается. Казалось бы – ежедневная порция кофе. Но если вдуматься в самую суть вкуса, начинаешь на ординарное смотреть шире, заселяя каждые клетки новым, уникальным моментом. Да, глоток кофе, столь родной, но столь неповторимый способен наполнить жизнь безупречным весельем. Точно также, наполняет жизнь весельем и иная жизнь, за окном. Я облокотился на спинку стула, за которым сидел добрые два часа, или две минуты, а может, сущие мгновения. Время не имеет значение, важно лишь то, что происходит за завесой часов. Можно просто наблюдать за стрелкой с убогой бесцельностью, а можно понять, что стрелка лишь существенный проводник, истинно сопровождающий всё то, что происходит вокруг людей. Она отдаёт долг нашей реальности и с честью исполняет своё предназначение. Взором устремившись к окну с белым светом, мне открылась синичка, первое на что я обратил внимание. Её мелодия напоминает о смысле, которому каждое живое существо отдаётся с головой: мэры, журналисты, строители мегаполисов, синички. Все отдают долг своей цели. Маленькая птичка на ветке старого тополя — маленький человечек на артериях мирских дорог. Она талдычит свою музыку, весёлую, а может быть и грустную. Нет. Всё-таки весёлую. Так и человек, талдычит свой журчащий опус, когда грустный и трагический, а когда с обжигающей успокоением надеждой и весельем. Да, именно весельем. С этого момента я полюбил синичек. Неважно, какой сегодня день: светлый и солнечный, не предвещающий никаких напастей или хмурый и слякотный, способный намочить драгоценные крылышки, синичка всегда поёт, с задором, заражая этим веществом души и меня. Её жёлтый пушистый животик глотает каждую ноту выпускаемой идиллии. Вместе с ней пою и я, пою свою музыку жизни, с тем безмятежным счастьем и задором, несмотря ни на каких прихвостней обстоятельств. Волей своего желания я мягко улыбнулся, это веселье — лучший спутник, о котором только можно мечтать. Затем... синичка улетела, будто бы не забыв выпучить живот и элегантно поклониться, сердечно благодаря вашего покорного зрителя и слушателя. Текучка жизни, её вечная музыка, стремится в переломное грядущее, а я, полностью сопутствуя ей, медленно и с неким задором выхожу из комнаты, оставляя белый свет окон наслаждаться освобождённым пространством. Дом, родные стены, мягко окрашенные, причудливые репродукции картин Сезанна и Шиле, вычурные светильники перед спуском на первый этаж. Помнится мне, ещё мой отец, упокой Господь его душу, выкупал их у одной фирмы, позиционированной на антиквариате. Но тот факт, что они блестели яркими красками, не делало их золотыми. Парадокс, но вся озолочённость — это не материя, это память, живущая в предмете. Как время, имеющее свойство быть вне часов, так и светильники, выполняющие сугубо прагматичную функцию обеспечения света, истинным своим предназначениям являют символ эпохи, символ той жизни, музыка которой уже очень давно сменила звучащую когда-то пластинку. И сейчас играет иная музыка, которую с превеликим удовольствием начинаешь сравнивать с музыкой прошлого. Ещё одна музыка, веселящая меня — это скрип ступенек. Нет, без шуток. Моя жена всегда узнавала в этом звуке меня, или наших детей. Раз, два, три, четыре... шестая и пятая, это была шестая и пятая ступенька снизу. Наступая на них, невозможно было застать человека врасплох, если он стоял на первом этаже. Эта статичная музыка никогда не менялась. И этот звук, как глоток утреннего кофе, был столь родным, сколь и незабываемым. И почему я раньше соглашался с ней о том, чтобы заменить шестую и пятую ступеньки? Ведь тогда музыка пропадет, пропадёт и то осознание уникального события: крошечного, но греющего душу приятным осознанием родства с этим домом. А спускаясь с пятой на четвёртую, ты всегда мог предугадать, через сколько промежутков мгновений твоё тело окажется в одной плоскости с уютной гостиной, где вечно горит камин зимой, и вечно горит любовь летом. Моя жена, она как ещё одна музыка. С семейной заботой готовится ко Дню Благодарения. Какое воодушевление накатывает, когда я вглядываюсь в нежные глаза цвета небес, когда прикасаюсь к мягкой ладони, необременённой тяжёлой работой, оттого всегда гладкая кожа на руке сияла невинностью. Мы с ней вместе уже целую вечность, но каждый день с ней добывает для моего внутреннего существа счастье, неутолимое счастье. Я шёл на кухню медленно, наблюдая за её изящной фигурой в малиновом халате, она стряпала ужин, который всегда становился настоящим искусством, сравнимым только с искусством Огюстом Эскофье. Если бы День Благодарения можно было посвятить ей, я без лишней лести это сделал. Она наш Бог. — Дорогая, я именно сегодня чувствую, что к жизни ни в коем случае нельзя относиться с отягощающей досадой. — Почему именно сегодня? — Потому что сегодняшний день — самый лучший день в моей жизни. Сегодня тот день, когда любая мелочь веселит, в любой мелочи я вижу только цветную палитру красок. Кофе, солнце, птицы на улице, наша небольшая коллекция картин и, в конце концов, ты. Она легко засмеялась, будто ручеёк зажурчал прямо в доме, пустив корни забавы по всему первому этажу. Это меня сломило, в очередной раз страсть вспыхнула в механизме под названием «душа». Я засмеялся в ответ своим возрастным тенором, но будто бы слегка по-юношески, и приобнял её за талию. — Тебе нужна помощь? — мой вопрос прозвучал из чистой обходительности. — Нет, милый, всё хорошо. Ты прав, сегодня действительно именно такой день. Будто в первый раз, наши губы соприкоснулись и я оставил жену с великим осознанием того, что она разделяет моё счастье в данную минуту. Я ей навеки благодарен. Пришло время проведать ребят. Детишки, мои мальчики, уютно расположились в своей комнате, слева от кухни и играли в ковбоев. Два лучика озорства или лучше сказать, два авантюрных ковбоя. Думаю, второй вариант им понравится больше. Какие же они у меня непоседы. Я решил сразу подыграть им... — Шериф, это облава, сложите оружие и пройдите к ближайшему кэбу! — Папа! И они бойко засмеялись. Их неиссякаемое веселье, словно вечный генератор в их маленьких сердцах. Экзистенциальный кризис никогда не войдёт в этот дом, и маленькие ковбои за этим чутко проследят. Я очень счастлив видеть их такими, и никакими больше. А всё потому, что другими они никогда и не были. Это прекрасно, жить с осознанием своего дела, но будто бы отыгрывая роль, приносящую тебе океан всевозможной радости. Весь мир актёры, или как там говорилось? Так или иначе, тот, кто произнёс эти удивительные по точности слова, был без сомнений прав. Я бы только добавил, что актёры обязаны наслаждаться своей ролью. К смеху моих карапузов добавился и мой собственный. Я потерял счёт, сколько всего за этот день доставило мне улыбку, смех, детский лепет. И я смеялся со своими сыновьями. Быть проводником гармонии для дорогих тебе людей и при этом самому не сбиваться с этой дороги — великое достижение. Долг, отрабатываемый кровью. И я честен признаться, что этот долг доставляет мне удовольствие, удовольствие быть живым и нужным. В потоках восторга я приобнял своих детишек, мальчиков, которым суждено будет отыскать на втором этаже мою тетрадь и тоже задаться вопросом о долге и чести, но ни в коем случае не изменить своему озорству. Жизнь слишком коротка, чтобы относится к ней серьёзно. Я им за это навеки благодарен. Потрепав юнцов за волосы и выйдя из комнаты, за которой ещё долгое время слышалось певучее хихиканье, мои глаза случайно наткнулись на лежащую у тумбочки газету, заголовок которой заставил меня вернуться к давно прошедшей музыке. Совсем забыл представиться. Моя бывшая работа — капо некогда могущественного мафиозного клана. Собственно, почему я не упомянул об этом вначале... не знаю, это была музыка прошлого, которую не хотелось ставить на повтор. Противоречивая, отчасти подлая, но имевшая свой шарм. Заголовок в газете гласил: «В ходе крупной перестрелки между двумя группировками на центральной улице города застрелен консильери семьи: есть пострадавшие среди случайных прохожих». Мои мысли сразу перенеслись в то азартное время, когда я сам был частью этой порочной системы. Это было жаркое лето 1935. Как сейчас вспоминается, мы гнались на стареньком Бьюике за предателем. Несмотря на палящий зной, шёл мелкий дождик. Удивительно, как после стольких лет запоминаются крохотные детали, хотя и эту работу можно было назвать рутиной. Может, всё дело в осознанности, понимании. Когда пьёшь кофе или слышишь пение птиц — понимаешь, что это лишь естественный ход вещей, а преступная деятельность, хоть найдутся и оспаривающие, нарушает естество. Даже будучи закоренелым убийцей, ты никогда не сможешь назвать свои преступления обыденностью, тем более тогда, когда к тебе тянет руки само возмездие. К слову, тогда возмездие мы трактовали по-своему. Мы были шайкой благородных преступников. Для нас не существовало другого закона, кроме собственного, и более того, попытка перечить нашим всегда заканчивалась безальтернативно. За неимением альтернатив попался и та персона, о котором я поведаю. Уж прошу меня простить, имя его безвозмездно утеряно в глубинах моей памяти. Но не это важно… Погоня была утомительно долгой. Своими железными конями мы разрезали встречный ветер, жгли шины о мостовую, дикий скрип которых был музыкой вожделения к достижению цели, кровожадной и удобной нашему дону. Мы были инструментами в руках настоящих правителей города, а оружие и машина были инструментами уже в наших руках. Пару переулков мы проехали на достаточном расстоянии друг от друга, пугая зевак спонтанными выстрелами из Томми-ганов. Оглушающая музыка – предвестник смерти. Стоит признаться, я упоминал о том, что великое удовольствие доставляет нашим чуждым для тревоги душам сравнение музыки прошлого и настоящего. Это небольшое заблуждение, в освещении которого я каюсь. Музыка бывает и злая, но только когда твоё сердце само заполняется злом, никогда не поздно объявить ему войну. Очистить музыку от зла или добра – прерогатива носителя этого дара. Все мы во власти нас самих, и наши пазлы личности лежат так, как мы созидаем своё существование. Очищаясь от зла, ты становишься счастливым. Принимая его – несчастным. На перекрёстке между двух слякотных улиц мы нагнали преследуемый нами зелёный автомобиль. А потом пуля, выпущенная одним из нас (я не говорю конкретно о ком-то, ибо мы были тогда одним целым с моими братьями по кодексу и все в равной мере несли друг за друга ответственность, как и полагалось в нашей крёстной семье), настигла колесо машины предателя, после чего та стремительно потеряла управление. Петляя зигзагом, неуправляемая механическая колесница совершила наезд на группу пешеходов и снесла витрину какой-то малознакомой лавки со специями и кулинарными изобилиями из мяса, остановившись только тогда, когда мотором упёрлась в стену. На этом всё было кончено. Я увидел достаточно, чтобы принять окончательное решение: я видел, как люди с побелевшими от непритворного ужаса лицами отряхивались от обломков и осколков; я видел, как мои братья по кодексу изрешетили благородной сталью тело обречённого, чтобы быть окончательно убеждёнными в исполненном долге; я видел, как плакал маленький ребёнок, пытаясь привести в чувство потерявшую сознание мать; я видел злорадствующую Честь и оплаченный кровью Долг. Музыка достигла своего апогея и резко прервалась. Я принял окончательное решение. С того момента я плавно усмирял свою жажду быть полезным обществу мафии. После того случая с погоней я, конечно, какое-то время ещё сносил прометеев огонь сквозь ту действенность, которая окружала покорных слуг несомненного благородия, но со временем ангелы в моей голове кряхтели всё больше и больше, пока, спустя, наверное, полдесятка лет, я не совершил то, что было принято мной окончательно... Я настучал, отрёкся от азов. Вернее, как я тогда думал, огородил мир от убийственной кучки рыцарей в плащах и шляпах. Да, безусловно, в этом деле был свой шарм, азарт. Но каждый азарт непременно перетечёт в фанатичность, в безумие. А безумцу чуждо такое понятие, как честь. Безумцу сродни противно и неприемлемо такое понятие, как долг. Ах, сколько понадобилось сил и нервов, чтобы обуздать такую тёмную лошадку, как чувство собственной полезности. Обуздавший её никогда с неё не слезет. Я попытался быть полезен для другого мира. Все грехи нашей криминальной семьи были официально задокументированы в главном департаменте полиции региона не без моей помощи. Детектив получил все справки и наводки на логово и его обитателей. Им досталось осуждающее презрение закона, только уже не выстроенного ими самими, а закона, данного свыше создателем, и гарантировалось от пятнадцати лет до пожизненного, а мне прощались все грехи, которые я пытался смыть, меняя музыку жизни своим благим существованием. Существованием долга для близких мне людей. Дальше была война; Пёрл-Харбор, Тунис, Сицилия, Нормандия. В каждом уголке выжженной земли бравые сыновья нации отдавали долг во имя свободы, отдавал его и я. Следующая за этим биография лишена описательных изысков. Жизнь, как запущенный огород, пронизана кротовыми норами — цепью тёмных и мрачных проходов, и чем дольше идёшь, тем ближе ты к свету, если выбрал правильный коридорчик, или тьме, если нашёл не правильный. В самих коридорах пусто, сумрачно и однообразно, но выбери ты правильный, он осветиться лучами выхода — смыслом и счастьем, будут видны все прелести его маленького участка. Пробудило меня от протяжных мыслей резкое осознание быстротечности времени. Газета с первой полосой всё ещё грезила своим наличествованием, мозолила мозг музыкой, от которой я давно отказался, но которая, напомнив о себе этим заголовком, буквально невидимой сущностью заставила меня посмотреть на наручные часы. Этим часам столько же лет, сколько и моему счастью, спасибо, что всегда служите мне с чувством долга. Вот он, момент истины. Пора. Глубокий вдох. Смиренными шагами я вышел в коридор. Смех в детской был слышен даже от сюда. Эта гордость от осознания того, что малютки понимают счастье, источником которого я хотел бы стать и стал. Возможно, они не смогут объяснить счастье, ну а кто сможет? Возможно, только жизнь, и то сделав это безмолвно. Жизнь — единственная на свете экзистенция, которая ответит на любой вопрос в любой момент. Только спроси — сразу получишь ответ. Я накинул на голову шляпу и пальто, после чего вышел навстречу солнечному дню. Несмотря на палящий диск света, дул лёгкий ветерок, который ничуть не мешал наслаждаться тишиной нашей улочки. Однобокие дома по краям, соседи, часто не выходили на улицу даже в праздники. Возможно, у них своя жизнь, в которую не стоит залезать даже мысленно. Может, для них забытие как желанное явление. Они сами конструкты своей жизни и имеют право на всё, что сеет для них комфорт. Наша лужайка была совсем небольшая, классическая для района, я медленно ступал по мощёной дорожке, попутно вдыхая безвкусный запах пригородного ветра. Не борясь с собой, я обернулся в сторону окна на кухню, и снова увидел мою вечно прекрасную жену. За стеклом не слышно, но, по-моему, она напевает песенку и слегка улыбается... Какие слова... ммм... «счастливый день... солнце светит» ммм... «у меня есть ты, мне хватить жизни на столетье» … Похоже, «Oh Happy Day» Говарда. — Конечно счастливый, дорогая...— почти не произнося вслух вымолвил я для себя и улыбнулся еле заметной улыбкой. Она не увидела меня за той стороной, но мне достаточно того, что я вижу её. Она слишком занята своими делами, чтобы тратиться на «переглядки». Я снова взглянул на часы, свободно вдохнул и оглянулся на маленькое хрустально чистое озеро, идущее сквозь деревца за нашим домом. Для нашего округа оно было достоянием: объединяло наши жилища в целую вереницу домиков таким образом, что оно само оказывалось окружённым нашим бытием. Каждый задний дворик каждого дома выходил к этому озеру, и очень часто в нём задорились белоснежные лебеди или надутые утки, их жизнь была таким же достоянием, как и наша, проходящая в канале рутины, но чувствуют ли они в этой рутине благодать? Синички, пролетающие над этим озером и поющие о своём паломничестве в весёлом щебетании, радуются, а они? Уверен, они тоже... у них тоже есть то, что доставляет им счастье. Была тишь, гладь и блаженство. Ни души, только один старенький Бьюик выехал из дальнего краснокаменного дома на той стороне озера. Мой третий взор на часы дал понять, у меня есть ещё время. На что? С чего я начинал... Что есть честь и долг для человека, у которого её вот-вот отнимут? Был ли я честен и честным, отработал ли я свой долг за всю ту гнусь, что выплёскивалась злой музыкой прошлого? Я с честью признал ошибку своего минувшего жизненного пути. Я раскаивался перед самым прекрасным, что может существовать в этом мире, я отработал свой долг? Бьюик смиренно серебрился вдалеке, двигаясь вдоль хрустального озера и не издавая ни звука, возможно, он был слишком далеко, чтобы нанести окружавшей меня тишине удар. Тишина всегда помогает общаться со своими мыслями, она лучший спутник наряду с весельем. Веселье в тишине, честь перед собой и долг перед окружающими. Таковы мои внутренние установки. Ещё слишком рано определять их как исполненные, ещё слишком рано ставить плюсик над вердиктом. Ещё есть несколько минут. Вдох... чистый, девственный воздух прорвался в мои лёгкие, я на секунду закрыл глаза, а возможно, и не на секунду. Я представил в своём воображении запах кофе. Того самого родного кофе: сначала запах, а потом и вкус. Вот оно счастье. Вот она, рутина, которая делится удовольствием восприятия своей нужности и важности в жизни. Бьюик вырулил на мою улицу, длинной примерно в полмили, когда я открыл глаза. Затем я вспомнил свой очаг. Мой родной дом — мою идеальную крепость, в которой чужды мысли о юродивости. Я благодарен всему родному, за то, что счастье соизмеримо с моей жизнью. Я исполнил долг перед жизнью, перед своей родиной, перед женой и детьми, ведь я всегда был рядом и одаривал их улыбкой, любовью. Я исполнил свой долг, ей-богу исполнил! Бьюик слегка ускорился, когда до моего дома оставалось примерно двенадцать сотых мили. Вот машина. Она ведь тоже исполняет свой долг, в этом мире обязательно что-нибудь, всё-нибудь исполняет свой долг. По-другому исключено. Невозможно отнять долг, невозможно его и не отдавать. Ради долга иногда приходится чем-то жертвовать, но эта «кровь» ничто, по сравнению с тем, что без долга ты можешь быть только никем. Бьюик серебрился уже очень отчетливо в моих глазах, лакированный кузов пускал блики в окна моего жилья, но жены у окна уже не было. Она пошла играть с детьми. Я всегда их любил за то, что они счастье друг для друга, а они для меня. Железный жеребец остановился напротив моего дома. Вы знаете, что такое омерта, кодекс молчания? Уверен, что нет, а если ответ будет всё-таки положительным, то, возможно, счастливчикам сразу всё станет ясно. Мне снова вспомнился тридцать пятый. Дождливый день жаркого лета. И мои спутники, братья по кодексу. Сколько раз уже было произнесено слово «кодекс»? Наверное, мало кто знает, что кодекс нельзя подмывать под жизнь. Заставляя играть по правилам, ты перекладываешь на человека ответственность за нарушение этих правил. Ставить под сомнение счастье человека, вгоняя в рамки почти что рабства. Представьте синичку в клетке... а теперь представьте кодекс в жизни. Есть разница? Так вот, в тридцать пятом я был хорошим другом и напарником моих коллег по работе. Я не помню их имён, они стёрты с плёнки жизненных линий. Но я помню их лица: грузные, печальные и изнеможённые музыкой чести, которая заставляет быть заложником кодексов. Я не помню ни момента их улыбки. Вот поэтому эта музыка злая, вот поэтому она наполняет сердце чёрной желчью и делает тебя несчастным во всех смыслах существования. Почему я так перешёл на своих некогда бывших напарников, близких на тот момент мне сродни братьям. Ну... потому что это были они. Извините, возможно, это будет звучать абсурдно, но счастливая жизнь не позволяет мне говорить открыто о печальном. Да и зачем, если печальное бывает счастливым. Этот Бьюик, который припарковался напротив моей крепости, в которой наслаждаются нежными звуками веселья моя семья, был той машиной, на которой мы в 1935 убили предателя, некогда своего коллегу, а водитель и пассажир, безмолвно вышедшие уже из заглушённой машины, были теми самыми некогда братьями, с которыми я наслаждался непыльной работой, безотказной жизнью в обществе и азартом самой гнусной музыки в жизни, убивая без разбору всех, на кого укажет рука кодекса. Вы знаете, что такое омерта, кодекс молчания, кодекс смерти за отказ от злой музыки? Мой длинный язык и желание прожить счастливую жизнь привели меня к такому переломному моменту. Они подходили с грустными лицами на лужайку моего дома, не сводя потухших глаз с моей фигуры. Два атланта приговора, вынесенного мне, когда я ступил на территорию департамента полиции с целью обличить зло и обратиться из тёмного в светлый плащ. Я видел несчастье некогда близких мне друзей, и мне всё стало ясно вдвойне. Они не отказались от той злой музыки, от которой отказался я. Рука правосудия их не настигла, и они избежали заключения, возможно, ценой своих принципов или денег, или сколько-нибудь ничтожной обусловленности. Я, поняв это, улыбнулся. Хотя, честно сказать, весь этот прекрасный, счастливый день ощущается, будто бы улыбка и не спадала с моего лица. Я был честен с самим собой, я был счастлив. Я давно знал, что за мной придут, но мне не страшно принять эту участь переломного момента моей жизни. Остановившись, один из них полез в карман. Я продолжал улыбаться, а они не сменяли выражения, демонстрируя бледные и изнеможённые лица, лица не людей, а инструментов, вынужденных исполнять свой долг, грязный и злополучный. Только теперь с тем, кого они узнали. Они узнали во мне того же человека, которых узнал я в них. Но мы теперь по разную сторону жизни, счастье только на моей стороне, на их стороне несчастье. Моя печальная судьба куда лучше, чем их жалкое существование. Я гордо выпер вперёд грудь и ещё напористей заулыбался, давя на них неприступностью своей чести и недосягаемостью своего долга, когда в мою сторону уже был выставлено дуло пистолета. Вот оно, самое счастливое мгновение, вот он, пик осознанности восторга. Перед глазами у меня сразу, в бушующем потоке, пронеслось всё доставлявшее мне сегодня неокупаемую гармонию. Я сразу вспомнил родной вкус кофе и не менее родной скрип шестой и пятой ступеньки снизу лестницы, блестящие репродукции картин Сезанна и Шиле и светильники, купленные отцом в антикварной лавке — они пронизаны духом эпохи. Я вспомнил мою любимую и любящую жену, которая готовит не хуже французских шефов-рестораторов и изумительно поёт «Oh Happy Day» Говарда, озорных ковбоев, которых «пытался арестовать шериф». День Благодарения совсем скоро. О, как же я благодарен перед Богом за такую жизнь! Я честен сам с собой в своём счастье, и я исполнил долг перед окружающими мной людьми, а остальное можно не брать в расчёт. Извиняюсь за всё то, чего я не успел сделать, и благодарен за всё то, что успел. Долг отработан кровью. Мне сразу вспомнилась синичка, она тоже отрабатывала долг для своей жизни и своей цели. Мне не показалось. На лакированный Бьюик... села та самая синичка. Она вновь запела сладостную мелодию, ещё более живую и просветлённую, а вместе с ней в душе запел и я, очищенный от всех вопросов. После, синичка, как и в первый раз, благодарственно поклонилась вашему покорному зрителю и слушателю, и упорхнула в светлое будущее. Реальность раскололась выстрелом, которого я уже не услышал.

(2023)