Беспокойство

Стервятник давно залипал на руки Ральфа. Сильные, с тонкими узловатыми пальцами. С красивыми, темными на смугловатой коже венами. С аккуратными, не типично для Дома ухоженными ногтями. С тонкими темными волосками на сильных предплечьях. Они притягивали взгляд, заставляя замирать и царапать ладони ногтями в надежде отвлечься. Перчатка Ральфа стояла на особом месте. Мягкая, тонкая, не мешающая ощущать тепло рук, она была частью него. Руки воспитателя заставляли Стервятника дрожать от восторга. Всегда такие разные, но такие нужные. Они изящно, может даже слишком, переставляли фигуры на шахматной доске и аккуратно выкладывали на стол карты. Крепко держали, когда это было так нужно, не позволяя навредить себе во время очередной истерики. Придерживали волосы и многочисленные ключи, когда Стервятника рвало после очередного неудачного, испорченного пойла. Стервятник был слишком гордым, чтобы позволить Ральфу узнать о своей маленькой слабости. Но Ральф был догадлив, иначе он не продержался бы в Доме столько. В дверь раздался настойчивый стук не то тощих костяшек, не то многочисленных колец. Едва Р1 поднял голову от, казалось, бесконечного отчёта, дверь, которая на самом-то деле и не была ни для кого препятствием, распахнулась и в комнату прошёл необычно бодрый Стервятник. Расслабленно упав на диван, он достал из-за уха толстую самокрутку и закурил, наполняя комнату едким зеленоватым дымом. Ральф поморщился: запах был премерзкий. Стервятник сделал вид, что не заметил недовольства. Отложив ручку, воспитатель со вздохом поднялся и пересел на диван. Рука, затянутая в перчатку, забрала из бледных, с желтоватым оттенком, пальцев сигарету и затушила об старое блюдце, стоявшее на низком столике и служившее пепельницей. Стервятник не сопротивлялся. Первое впечатление о его необычной бодрости оказалось обманчивым. Руки подрагивали, сам вожак был весь напряжен. Глаза бегали из угла в угол пока, наконец, не остановились на лице воспитателя. Показательная бодрость окончательно испарилась. Здесь, в душном и пыльном кабинете Ральфа, его не могли видеть птенцы и он наконец позволил себе показать эмоции. — Слепого не отпускают из Могильника, — наконец объяснил причину своего волнения Стервятник, тихим, полным отчаяния голосом. Конечно, Ральф об этом знал. Весь дом стоял на ушах от этой новости. Вслух никто не говорил, но это было время, когда каждый мог делать практически все, что угодно. Вожакам пришлось напрягаться втрое больше, пытаясь утихомирить свои стаи. Вся Четвёртая, даже Курильщик, ходила как в воду опущенная. С каждым днем напряжение в Доме, оставшимся без вожака, росло. Р1 ничего не ответил. Просто притянул Стервятника к себе, крепко обнимая. Одной рукой он зарылся в длинные мягкие, слегка запутанные волосы, нежно массируя, другая прошлась по спине, пересчитывая выпирающие позвонки. Стервятник прикрыл глаза, наслаждаясь. Мысли исчезли, тело потихоньку расслабилось. Даже тень, казалось, куда-то ушёл. Птица не помнил сколько они так просидели, но чётко уловил, когда касания из успокаивающих перешли в категорию ласк. Руки воспитателя поглаживали шею, потирая чувствительное место у волос. Губы прошлись за ухом, вызывая стайку волнительных мурашек. Слегка оттянув светлые волосы, Ральф открыл, опасно, как для укуса, бледную шею Стервятника. Мягкие губы прошлись по ней, прикусив тонкую кожу около плеча, заставляя Стервятника всхлипнуть и сжать холодными пальцами рубашку воспитателя. Ральф прижался ртом к тонким, покусанным губам Стервятника. Рвано выдохнув, Птица приоткрыл рот, впуская влажный, немного шершавый язык воспитателя. Позволяя покусывать и слегка оттягивать нижнюю губу. Руки прошлись по груди, цепляя пуговицы на рубашке. Хотелось грубо сорвать её, но Ральф понимал, что это вызовет бурю возмущения и, возможно, обиду Птицы. Пришлось расстегивать. Птичий папа приоткрыл глаза и замер, уставившись на пальцы воспитателя. У него перехватило дыхание, когда мягкие тёплые губы коснулись оголившейся кожи на груди. Одну за другой, Ральф расстегнул все пуговицы и стянул рубашку, покрывая плечи мелкими влажными поцелуями. Стервятник мелко и часто дышал, вцепившись рукой в короткие волосы воспитателя, а другую сжал в кулак, оставляя на ладони красные полукруги от ногтей. Отвлекаясь на поцелуи и укусы, Ральф стянул всю одежду вожака. Р1 поднялся с дивана и, поддерживая Стервятника, повёл его в сторону спальни. Оказавшись в слегка пыльной прохладной комнате, Стервятник наконец полностью расслабился, плавясь под руками воспитателя. Мягко подтолкнув Стервятника на кровать, Ральф навис сверху. Руки мягко прошлись по бледной груди, царапая соски и заставляя Стервятника рвано втянуть воздух. Губы прижалась к шее, целуя нервно дергающуюся жилку. Пальцы прошлись по выпирающим ребрам, заставляя Стервятника всхлипнуть. Птичий вожак потянулся бледными, почти переставшими дрожать, руками к пуговицам воспитателя. Р1 не смог долго наблюдать как Птица пытается расстегнуть тугую пуговицу под горлом и, прижав его запястья к кровати, быстро расправился с лишней сейчас рубашкой. Воспитатель не заметил как с руки была стянута и отброшена куда-то в сторону, перчатка. Папе казалось, что руки Ральфа были везде: касались боков, живота, шеи, царапали соски и зарывались в волосы. Рук было слишком много: они выбивали воздух из лёгких, посылали стаи мурашек, заставляли всхлипывать, срываясь на позорный скулеж. На мгновение все прекратилось, позволяя вожаку восстановить дыхание, сделать последний вдох, прежде чем почувствовать руку на своём члене. Птица практически задохнулся от ощущения правильности происходящего: рука была такой, какой надо: грубоватой, с твердыми мозолями от ручки, чуть длинноватыми ногтями, остро, на грани боли, царапнувшими под уздечкой и двигалась так правильно: слегка надавливала на дырочку уретры, оттягивала крайнюю плоть, заставляя поджимать пальцы на ногах и выгибаться навстречу. Другая рука аккуратно, на пробу, коснулась яиц, заставляя их поджаться. Рука на члене сжалась, заставляя Стервятника сильно, до боли в глазах, зажмуриться. Ральф выдохнул, порыкивая, он плавился от ощущения мягкой велюровой кожи под руками и такого открытого, отзывчивого Стервятника. Птица обхватил руками плечи Ральфа, оставляя длинными ногтями розовые полосы на грубой смуглой коже. На красной, чувствительной головке набухла капелька мутноватой смазки. Р1 растер её большим пальцем и нагнулся, замерев. Стервятник перестал дышать. Резко подув на горячую головку, Ральф выбил из Стервятника первый громкий стон. Птица с треском, почти разрывая, сжал простынь. Собственное возбуждение уже начало приносить дискомфорт, упираясь в жесткую джинсовую ткань. Отвлекая Стервятника резкими, грубоватыми движениями, Ральф расстегнул джинсы и вздрогнул от прохладного воздуха спальни, коснувшегося мокрой от смазки ткани трусов. Стервятник сильнее раздвинул ноги, давая больше места воспитателю. Ральф не преминул этим воспользоваться, оставляя красный след засоса на тонкой коже бедра, помечая, присваивая. Это стало последней каплей для Стервятника: с тихим скулежом он кончил, пачкая спермой свой живот и руку Ральфа. Пока Птица пытался отдышаться, Ральф быстро стянул с себя остатки одежды и за пару быстрых движений кончил, пачкая живот вожака и смешивая сперму. Вытерев руку и живот о дальний угол застиранного пододеяльника, Ральф лёг рядом с вожаком, притягивая его к себе за угловатые плечи. Воспитатель хотел было попросить Птицу меньше беспокоиться за Слепого, но тот уже спал, прижавшись щекой к его плечу и вцепившись тонкими пальцами в его руку. Завтра на рассвете Птица наверняка уйдёт, оставив за собой терпкий запах сигаретного дыма и легкую тревогу, но сейчас они могли просто поспать и ни о чем не думать. В груди у Ральфа теплой кошкой свернулась нежность. Она расслабляла, заставляя закрыть глаза и погрузиться в легкую дрему. До выпуска оставалось совсем немного. Никто не знал как он пройдет и что будет после, но все душили подступающий к горлу страх, делали вид, что все в порядке. Каждый боролся с ним по-своему. Стервятник справлялся, греясь в теплых объятьях воспитателя.