Обещаю

«Всё хорошо, не волнуйтесь. Только прошу, не входите сейчас ко мне», — слова, сказанные Куродой с милой и грустноватой, но натянутой и лживой улыбкой перед тем, как устроить в своей комнате полный хаос. Девушка захлопнула дверь и скатилась по ней вниз, прижавшись спиной. Ноги слабели и не чувствовали пола под собой, ладони сжимались в кулаки от накопившейся злобы на весь прогнивший, червивый мир. – Уроды… — сдержанно выручалась она. Колени резко сами разогнулись, заставив выпрямиться. Рука потянулась за близстоящим предметом и под сопровождаемый разгневанный крик отправляет его на пол. Как через секунду узнаётся, звонкий звук издал стеклянный стакан, распавшийся на свои ранее сплавленные острые блестящие осколки. На одном рука Куроды не успокоилась, а пристально искала новую жертву вымещения гневной истерики. Следующей попалась копилка в виде классической, но разукрашенной её владелицей под типичный костюм героя, свинки, которая впоследствии тоже сокрушительно отправлена на пол, к бывшему стакану. К стёклышкам добавились не только новые колюще-режущие части, но и их содержимое в виде монет. Судорожно осмотревшись, Шайори не нашла ничего подходящего для разрушения в рамках разумного. Следом за неудачной находкой приходит здравое, на удивление для нынешнего состояния, осознание: рушить всё подряд не мысль. Придётся найти что-то менее ущербное, но также эффективное. Бешеные беспокойные зрачки быстро осматривают помещение в надежде разглядеть такой способ. Они натыкаются на забытые в углу у шкафа открытые разбросанные краски с одним чистым листом бумаги. Формата А3 должно было хватить для вымещения эмоций. Спешными шагами, не смотря на пронзительную неприятную дорожку под ступнями, на которую можно наткнуться из-за любой неосторожности, Курода прошла к инвентарю для искусства и, не сбавляя темп ходьбы, плюхнулась на колени, где наверняка останутся синяки. Синяки… Это всего лишь царапины в работе, выбранной большинством людей, студентами UA, самой Шайори. И после недавно случившегося и только что закончившегося, все увечья обнуляются, становятся незначительными от слова совсем, включая эмоции и чувства. Та же глубока рана, оставленная вследствие жестоких боёв и тянущаяся кровавым следом, пока источник красной субстанции не будет заживлён. И как же прикажете залечить урон? Лично Куродой найден один способ: выплёскивать ненужное, тягостное, противное, причиняющее сильную боль. Девушка схватила баночку белой гуаши, попутно располагая перед собой листок, и, не задумываясь, макнула в неё два пальца. Она резко провела ими по пустой сухой поверхности, после чего показалось, подушечки вот-вот зажгутся, словно спички. Но и это совсем не тревожило. Волновало только то, что чисто белый цвет не виден на таком же материале. Хорошо, придётся смешать его с чёрным. По мнению Шайори, у того, кого она хочет изобразить, не осталось ничего белого, помимо волос. Девушка подхватила самую тёмную баночку и, развертев крышку, сунула те же пальцы в белый, а следом в чёрный, оставив яркий след. Кончики пальцев вновь выводят линии, кривые, прерывистые и смазанные. Снова и снова повторяется одно действие, пока не стало достаточно. Пришло время для другого цвета, и это оказался бледно-жёлтый, полученный из смешивания. Курода вырисовала неровные очертания лица и худую шею, немного закрасив. Далее в ход пойдут различные оттенки, подходящие для кожи: красный, розовый, оранжевый, коричневый, белый — и всё где попало, почти не следуя логике. Необязательно делать его красивым, этого урода. Отпечатав беленькую склеру, рука потянулась за алой краской для её «украшения»: смертоносных, безжалостных зрачков. Закончив с глазами, художница принимается за главные штрихи: следы аллергии, похожие на сморщившуюся кожу. Важная деталь, делающая его физиономию более невыносимой и отвратной. Отрывистыми твёрдыми мазками мизинцем выходили тонкие, насколько возможно, линии. Конечно же, потрескавшиеся губы, не забыла. Осталось только одно… Вещь такая же красная, как его глазёнки, но несущая далеко не тот посыл, что озлобленность и безжалостность, которыми те переполнены. Курода обмакивает пальцы не меняющимся красным и приступает вымазывать ими лист снизу. Движения неизменно импульсивные, а добавка густой цветной смеси происходит в больших количествах. Подушечки с каждым разом жжёт сильнее, ведь без воды трудновато по шершавой поверхности, но плевать. Эта боль не заглушает внутреннюю. Не заглушает, не лечит… И Шайори сама чувствует, как становится хуже, как рука непривычно тяжелеет и не способна сделать больше ничего. Ни на, ни после одной уморительной тренировки такого не было. Чувства — это не физическое, это что-то особенное, до конца не понятое Куродой. Но сейчас… Что она рисует? Главного врага человечества в плаще убитого им героя. Все герои рано или поздно умрут, совершая великие поступки, но ради чего умер Икс-Лэсс? Он не успел ничего сделать, прежде чем холодная костлявая рука смерти Шигараки коснётся его и заберёт плащ ради согрева, ничего более. Разве это благородно? Разве это по своей воле? Естественно, нет. Убийца, просто псих, ребёнок, желающий разрушать мир и людские сердца, потому что ему так захотелось. – Не прощу… — с нарастающим приступом гнева прошептала она в его портрет. – Ты этими своими руками… — пальцы Куроды сами сжимали лист, впиваясь в него ногтями. – Своими гнилыми, тощими, безжизненными ручонками. Да я тебя сама прибью! Своими руками, сгнивший пустой урод! Курода внезапно поднялась и, крича на рисунок, заглядывая прямо в нутро через рубиновые кляксы, шумно, выбрасывая как можно больше негатива и ярости, рвала бумагу. Сначала длинные мятые полоски, постепенно превращающиеся в раздробленные кусочки, дополнившие дизайнерский опасный ковёр неподалёку. – Сдохни! Умри! Ненавижу! — слова, переодически вылетающие из дрожащих девичьих уст. От листа практически ничего не осталось, но увлечённая девушка находила возможность порвать любой миллиметр из оставшегося. Горечь настолько захватила её, что она не услышала и не заметила гостя в комнате, самого близкого ей. У Бакуго не было времени подумать, почему пол завален стеклом, деньгами и бумажками. Его хватило только на мысли о срочной реабилитации подруги. Шайори кричала, расплёскивала горячие капли бешенства и скорби, потому подобраться оказалось сложнее. Но у парня это получилось. – Шайори, — позвал он, не ожидая ответа, а хотя бы реакции, но её нет, зато есть оскорбления в сторону распотрошённого злодея. – Шай, Шай! — громче, но успокаивающе звал Бакуго. В конце концов, ему удалось обвить свои руки вокруг её талии, заключив в объятия, из которых схваченная стремилась вырваться. Но у этого парня хватка крепче, по крайней мере, нервов, и так просто не выпустит, тем более в трудную минуту для дорогого человека, для Шайори. – Сдохни! Сдохни! Умри! — это были предпоследние яростные проклятия, прежде чем всё сменилось на истерику, но спокойнее предыдущей. Кацуки попятился назад, чтобы усесться на кровать вместе со страдающей, попутно удивляясь подобранными ею выражениями. Разумеется, она будет кричать «Сдохни!», являясь спутницей Бакуго. Когда чудом переступили все побитые предметы, и это препятствие было одолено. Как только Куроду приземлили на постель, она будто очнулась. На глазах тут же выступили слёзы, моча густые ресницы и закрывая обзор своей пеленой. Из груди вышел громкий всхлип, через паузу ещё один. Только незадолго после, возникли вопросы: откуда тут Кацуки, что он делает с ней и в принципе тут? Как он узнал о происходящем? Все, кроме Куроды, могли бы догадаться. Та просто не подозревала на эмоциях, какой звон создала, какой личностный скандал устроила, что слышно аж снизу. Ей сейчас и не хотелось думать, она не могла из-за всхлипов и нахлынувшего насморка, затрудняющего дыхание. Слабачка она в данный момент или нет — трудно сказать. Кому легко после кровавого месива, но никто не рушит комнату и не орёт. Но Курода впервые из позитивной и улыбчивой девчонки превратилась в крушащего злющего… монстра? Нет, Курода просто стала человеком, скорбящим прилюдно, сама того не осознав. Она слишком долго была сильной и терпеливой. Неважно, кто что подумает о ней потом, главное, что есть тот, кто понимает её лучше неё самой сейчас. И он нежно утыкается носом в гладкую шею, согревая ту своим тёплым дыханием. – Тише, Шай, тише… — прошептал более чем знакомый низкий, но необыкновенно умиротворённый и тихий голос. За обладательницей имени последовал всхлип и очередная скатившаяся по щеке слезинка, упавшая на деревянную половицу. Парень крепче сцепил между собой свои пальцы и прижал такое хрупкое сейчас тело ближе. Наступила тишина, не сравнимая по громкости мелких рушений. Её разбавляли доносившиеся через минувшую секунду всхлипы и редкие глухие стуки горьких капель о пол. Бакуго молчал, давая выговориться в немом плаче. Курода зажмурила веки, не понимая, прячется она от вытекающей печали или, наоборот, выпускает. В голове пусто, смешанная буря. Но Кацуки… Он пришёл помочь ей. Он всегда прознает о плохом, всегда примчится первым, поддержит на грани падения, не дав сорваться окончательно. Шайори тянется к его скреплённым горячим рукам своими оледеневшими, липкими и запачканными краской пальчиками, мягко касаясь ими бледной кожи и сжимая крепче, как будто ей скинули спасательную верёвку, которую нельзя отпускать раньше срока. Но Бакуго не есть спасательное приспособление, что выполняет свою функцию не добровольно. Он её парень, пришедший по её, по своему призыву души. – Шай, тише… Я рядом, — проговорил юноша в шею, щекоча румяную поверхность дыханием. – А пока я рядом, не позволю всяким мразям доводить тебя. Сдохнут все, кто попытается навредить тебе. Курода издала последний всхлип и, неожиданно для блондина, замолчала. – Сначала Всемогущего в отставку, затем Звёзды и Полосы, оставили без целых двух символов мира. Икс-Лэсс обернулся плащом на его худощавых плечах, так ещё и Полночь. Полночь, мать вашу! Как они убили Полночь?! Уроды! Ненавижу их всех и Шигараки больше всего, избалованного дитя-эгоиста! Ненавижу тех, кто лишает нас дорогого, кто с роду не имел ничего дорогого! Крошечная кровожадная душонка! Я обязательно посмотрю в твои краснючие глазёнки, цвета всех, кого ты убил! Цвета моей кипящей от ненависти крови! — слёзы хлынули по-новой, пальцы сжали родные руки с другой силой, оставляя разноцветные отпечатки. Бакуго чувствовал дрожь. – Куда ты, туда и я. Как хорошо, что наши планы совпали. Шай, я стану сильнее, чтобы следовать за тобой. Не только Дэку тут главный герой, мы им тоже устроим похоронные танцы! У нас будет второй шанс. Я сделаю всё для осуществления нашей мечты. Всё ради мечты? Что значит всё? Насколько опасно это всё? Чётко подозревается, что во второй битве будет жарче, а значит риск значительно вырастет. Курода не хочет терять его. Но разве в профессии герой можно желать о таком? Разве можно надеяться и на собственную сохранность? Разве не исключена потеря их обоих? Девушка стиснула зубы и распахнула глаза, выражающие отчаяние, борьбу всего за одно… – Кацуки, не смей умирать! — быстро сказала она, чувственно прося, будто тот уже истекает кровью и не может побороть смерть. – Слышишь?! Не умирай! Иди до последнего, сражайся, как ты умеешь! Только останься, всегда будь… Собой, как обычно. Будь рядом… – Я не собираюсь умирать, — уверенно заявил он вполголоса. – Я не умру раньше нужного. – Пообещай мне, Кацуки! Пообещай! – Обещаю, Шай, — Бакуго уложил голову на плечо в белой, пахнущей фирменными духами футболке, и в нос невольно вбил тот самый дурманящий аромат. – Не так. Пообещай выполнить обещание! – Если я обещаю, то сдерживаю своё слово, — дерзко сказал блондин, слабо ухмыльнувшись. Бакуго заглядывал сбоку прямо в её оранжевые глаза, покрасневшие и распухшие, но безмятежные, пережившие целое торнадо эмоций, до сих пор гуляющее по просторам души. – Спасибо, Кацуки, — Курода небрежно, но искренне улыбнулась, что не могло в глубине не радовать парня. – Я тоже не умру, даю слово. – За тебя я обещаю, что ты в сохранности всех конечностей обнимешь меня вновь, — парень одной рукой заправил растрёпанную серебряную прядь за ухо, но его взгляд пал на смешавшиеся цвета гуаши, оставленные по случайности. – Что за… Какого хрена краска?! – Хах, извини, — улыбнулась она, показав и свои похожие руки. – Кацуки, можно тебя попросить? – М? — проворчал тот, пытаясь оттереть засохшие пятна. – Не рвись в бессмысленный бой ради меня. Я равноправный герой, как и ты. Главное сдержи своё обещание. – Угу… Стоп, чего? — Бакуго поднял голову, недоуменно уставившись. – Не спорь. Не забывай, я остаюсь твоим соперником в том числе. – Тц, ладно, уговорила. Ты ж не слабачка, полагаюсь на тебя, — проговорил парень, снова занявшись оттиранием. – Да оставь ты её в покое, — Курода отбила чистящую руку от грязной, вызвав у её владельца краткое «э?!». – Пока не намочишь, бесполезно, бестолочь. Слюна не принимается. – Так, и кто же будет убирать… Всё это? — Кацуки обвёл подбородком битое стекло. – Не знаю, какой-нибудь чудо-парень-чистоплюй-хозяюшка поможет мне? — хитро ухмыльнулась девчонка. Бакуго зашевелился, по пути тяжело наигранно вздыхая, и бережно усадил подругу. Та провожала его взглядом, пока он направлялся к выходу. Открыв дверь, произнёс: – Проси что хочешь, а на уборку я отказываюсь. Но позже приду проверю чистоту, обещаю, — миловидно, слегка насмешливо улыбнулся блондин и, захлопнув дверь, оставил Куроду наедине с острыми чувствами на полу. Оставшаяся пару секунду пялилась на дверь, после чего хмыкнула, взяв один из осколков и повертев в руке. – Посмотрим, как ты откажешься, когда я приду вниз за бинтом и перекисью.