strawberries and cream

— Постой так, пока я схожу на кухню, хорошо? И не сжимайся, пусть вытекает, — говорит Лань Сичень. Цзян Чен не видит, как он слезает с кровати, — через повязку на глазах не видно вообще ничего, но чувствует движение. В дополнение ко всему остальному, что Цзян Чен чувствует прямо сейчас. Всему остальному, чего, скажем прямо, больше, чем дохуя. Если по порядку. Цзян Чен чувствует, как затекли связанные за спиной руки. Цзян Чен чувствует, как ноют из-за позы плечи, на которые последние полчаса приходится большая часть его веса, и шея, вывернутая, чтобы прижиматься к матрасу щекой. Цзян Чен чувствует, как капли пота бегут вниз вдоль позвоночника от его вздернутых вверх ягодиц чуть ли не до самых лопаток, и это чертовски щекотно. Цзян Чен чувствует, как из его растраханного зада начинает вытекать и медленно ползти вниз по внутренней части бедра капля сиченевой спермы, и это щекотно не меньше. Цзян Чен чувствует, как в открытое окно врывается порыв ветра, настолько горячего, что это приносит скорее новую порцию страданий, чем какое бы то ни было облегчение. Цзян Чен мысленно проклинает каждого сотрудника фабрики кондиционеров, которые приложили руку к созданию того, что бесполезной мертвой кучей металла и пластика висит сейчас на стене в их с Сиченем квартире. На улице +37 градусов чертова Цельсия, и Цзян Чену кажется, что если Лань Сичень не вернется в ближайшие секунд десять, его сперма, доползшая Ваньину уже почти до коленки, попросту свернется. Цзян Чен чувствует, как от движения воздуха сжимается рефлекторно — а поза такая, что ягодицы разведены сами собой, и самым нежным и раздразненным частям его тела даже некуда скрыться — и изо всех сил старается не. Что приводит только и исключительно к тому, что еще одна крупная белесая капля выскальзывает из него и начинает свое ленивое движение вниз. Цзян Чен рычит. Лань Сичень возвращается — кровать проминается, а потом две ледяные ладони обхватывают Цзян Чену ягодицы, и тот от неожиданности и остроты ощущений дергается вперед, воет в матрас. Чувствует, как мурашки бегут по задней части бедер, по рукам, по спине — одна волна, вторая, потом третья, самая сильная. — Тише, тише, — мурлычет Сичень, водит и водит безумно приятными руками по всему ваньинову телу. — Как закончим, сходи, постой перед холодильником. Даже думать легче стало. Я принес, кстати. Что-то холодное, влажное, упругое, слегка шершавое прикасается к его коже изнутри под коленкой, ползет выше и выше. Клубничина. Они с Лань Сиченем вышли на рынок в шесть утра, когда еще не было так жарко, и купили килограмм. Клубничина путешествует по его ноге вверх и вниз, оставляя влажные прохладные следы, пока не натыкается на каплю спермы, пока не подбирает ее оттуда, не доводит длинную струйку до места, откуда она вытекла. И исчезает от кожи. Цзян Чен слышит, как Сичень кусает ягоду, как жует ее, чувствует, как старший собирает остатки спермы с бедра, оставляя липкие следы от сока на нем. — Сладкая. Не обманули. Будешь? Цзян Чен рычит снова. Чувствует, как дергается его член, хотя пробудить его после двух оргазмов — задача из разряда невозможных. — Как ты это себе представляешь? Я буквально лежу на лице. Лань Сичень смеется. Цзян Чен обожает его смех. — Ну, это беда не беда. Новая прохладная клубничина обводит Цзян Чену ягодицу, потом вторую. Спускается между ними. Лань Сичень ведет ее по ложбинке от копчика вниз, ниже, еще ниже, прямо туда, где Цзян Чен раскрыт и чувствителен, где его припухший вход пульсирует едва заметно, сжимается снова от влаги, от шокирующей разницы температур. Еще ниже, до яиц, обводит и их маленькой восьмеркой. Возвращается выше, упирается кончиком в дырочку. Почти входит… Цзян Чен захлебывается стоном. — Расслабься, А-Чен. Она же тебе не силиконовая пробка. Сожмешься — раздавишь. Цзян Чен старается. Старается очень сильно раскрыться и пустить, но предательские натруженные мышцы не слушаются совсем, сокращаются сами собой вокруг холодного, мокрого, обманчиво плотного. Цзян Чен скулит. Цзян Чен думает, что кончит в третий раз, даже как следует не возбудившись. То, что они с Лань Сиченем умудряются протолкнуть ягоду внутрь, а потом достать ее целой, достойно записи в какой-нибудь книге порнорекордов. Одна сильная рука хватает Цзян Чена за плечо, поднимает, пока он не садится на пятки, растрепанный, ошалевший, запыхавшийся. Рука стягивает повязку с его глаз. Лань Сичень встречает Цзян Чена улыбкой ласковой и хитрой, полной такой неприкрытой любви, что Цзян Чену щемит сердце. Лань Сичень встречает Цзян Чена запачканной жемчужно-белым клубничиной, лежащей на его протянутой ладони. — Ну так что? — спрашивает. Цзян Чен смотрит на клубничину и знает, что вычищен до скрипа снаружи и изнутри, как и всегда перед тем, как приступить к их с Сиченем постельным игрищам. Знает, что кроме сиченевой спермы в нем сейчас ничего нет. И все-таки, как-то это… Жар окатывает его живот изнутри, а у них в квартире и без того слишком жарко. Цзян Чен закатывает глаза. Цзян Чен наклоняется к руке.