One Wish

             

------

             Он с детства ходит в перчатках. Кто-то рискует называть это даром, Сонхун же знает, что это его вечное проклятье. Не Роуг в комиксах, конечно, но хорошего ничего совершенно. Он не высасывает прикосновением кожи к коже жизнь, но делает больно достаточно, чтобы всякое желание с ним контактировать тактильно отпало. Иногда это помогает, например, в клубах, если его раздражают доставучие девушки или парни. Он снимает перчатку, обхватывает длинными пальцами голое предплечье и молча смотрит в полупьяные глаза напротив. По расширяющемуся зрачку рассматривает нарастающую боль. С наркотиками сложнее, но и до таких рано или поздно доходит, когда болевой порог уже бьёт в мутной голове тревогу. До всех рано или поздно доходит: к Сонхуну нельзя приближаться. Сонхуна нельзя трогать. И он мог бы устроиться на работу офисным клерком, сотрудником на телефоне или любую другую, где с людьми телесный контакт не нужен. Ему же не повезло вдвойне, и с детства его привлекает всякая профессия, что о творчестве. И с людьми. С детства его привлекают люди, хоть и не для общения. Пол. Сонхун не разделяет людей на пол. Они все для него: две руки, две ноги, голова и сердце. Тело и душа. У кого-то с гнилью, у кого-то ещё с остатками пышных соцветий и дышащая. Ему нравится проводить с кем-то время, но не нравится отвечать на один и тот же тупой вопрос: «почему ты не снимаешь перчатки?» Потому, что ответ никогда и никому не нравится. Потому, что чувствовать боль от лёгкой царапины до открытого перелома в считанные секунды прогрессирующую никому не нравится. Но Сонхун нравится всем. Но Сонхуну повезло. В какой-то момент решение пришло само, когда он попал на самый первый сеанс тату, улёгшись на кушетку и закрыв глаза. Ощущая на себе слабую колящую боль и тонкие пальцы в перчатках. Одновременно. И вполне простительно. За год руки его, грудная клетка и шея покрылись чернильными следами, словно сам веном его собой оплетает беспрестанно. Такой же чёрный, ядовитый и опасный. От которого не сбежать и не укрыться. Который пожирает и поглощает. Как его дар. Его самого и других. Неотвратимо. Он с детства носит перчатки, но только в салоне, где он работает, никто не задаёт ему один и тот же тупой вопрос. Только там он может быть собой и делать людям больно законно и без угрызений совести. Тонкая ткань медицинского латекса не спасает от его прикосновений полноценно, но боль, что следует за этим, вполне оправдывается его техникой, болевым порогом клиентов и длинной сеанса, сложностью работы. Сонхун никогда не соглашается на что-то мелкое и быстрое. Это всегда многочасовые сеансы, это всегда многоэтапные полноформатные работы. Это всегда бёдра, спины или руки полностью. Это всегда много денег по итогу и благодарность. За результат. И за боль. Он привык и почти ночует в студии. Четыре года в нескончаемом ритме, изредка выбираясь в клубы, чтобы снова разочароваться и разочаровать. Четыре года одиночества после отношений, из которых он вышел, хлопнув дверью и поклявшись «больше никогда». Четыре года принятия себя и смирения. Относительного покоя и плодотворной работы. Похороненное глубоко внутри и позабытое чувство трепета от взгляда глаза в глаза. Именно это и пугает его, переворачивая внутренности на сто восемдесят, когда к нему на консультацию приходит мальчишка с огромными испуганными глазами, в которых падающими кометами отражаются яркие флуорисцентные лампы, которыми усеян потолок студии.       — Я не приму тебя, — обрубает он на полпути, но не отводит взгляда. Не может попросту, как приклеили.       — Ч-что? Но почему? Я же… — из слабых рук едва не валится телефон, губы дрожать начинают. Сонхун не только руками умеет делать больно, он знает это, но почему тогда так сжимается то, что он забил до смерти?       — Ты не выдержишь. Это очевидно. Сходи к администратору, она найдёт тебе мастера по нежнее, — сжимает Сонхун челюсти. Вместе с ними и пальцы в перчатках, что скрипят неприятно.       — Да при…при чём тут…вы же тату-мастер! Что значит, я не выдержу? — мальчишка наступает, но Сонхун невольно делает от него шаг назад. Прямой взгляд давит не на шутку, хоть и плещется среди падающих комет тот самый страх, к которому он казалось привык. Но этот страх другой… — Откуда вы знаете, что я могу выдержать, а что нет?! Я ждал записи к вам два месяца!       — Мне жаль. …страх разочарования. Страх отказа. Страх оказаться не у дел. Сонхуну он слишком известен и привык он к нему, наблюдая не в чужих глазах раз за разом. А в своих собственных, каждое утро в зеркале. С самого детства.       — Мне жаль. И это всё, что он может выдавить из себя.       — Я умею только причинять боль. Но никак не ожидает услышать внезапное задушенное:       — Так помоги мне. С посланным к чёрту официозом. Это будто бы вышибает из тела дух. Потому что у комет появляются хвосты, переливающимися дорожками несущиеся вниз по высоким скулам и впалым щекам. Потому, что чужие пальцы задирают вверх рукав безразмерной толстовки, обнажая медовую кожу сплошь исполосованную вдоль и поперёк бугристыми шрамами. Потому, что о боли человеку напротив известно получше некоторых, если верить карте его тела. Сонхун невольно сглатывает, не отрывая глаз от бесконечных полос и точек. Дышать всегда было так больно?       — И чем я тебе помогу? — хрипит он, не имея сил даже откашляться. — Перекрытие…       — Мне не нужны татуировки, — совсем тихо произносят в ответ, опуская стыдливо рукав обратно. Заставляя Сонхуна вновь посмотреть прямо в глаза, полные слёз и наконец откровенной боли. — Я знаю, кто ты. Дух к Сонхуну даже вернуться не может, он попросту задыхается, стоя посреди своего кабинета и глядя на незнакомца, что вот так просто говорит ему такое.       — Знаешь?       — Вылавливать тебя в клубах я бы не смог, — мотает тот головой, что-то начиная набирать в телефоне трясущимися пальцами. — Не подхожу по возрасту. Караулить у дома — уголовно наказуемо. Я ждал два месяца, чтобы увидеть тебя. Чтобы убедиться.       — В чем? Под нос суют телефон с мелькающими картинками. Сонхун не сразу понимает, что это видео. Но когда понимание приходит к нему, то, что он забивал четыре года до смерти оживает, как феникс, сначала воспламеняясь в груди. А затем останавливаясь окончательно и проваливаясь в пепел. Думал ли он когда-нибудь, что стоит менять клубы хотя бы раз в месяц? Думал ли он когда-нибудь, что кому-то из пьяной и угашенной толпы кому-то взбредёт в голову снимать его? Думал ли он когда-нибудь, что увидит со стороны, как действует на людей его дар? И что будет ощущаться это в сто крат больнее, чем то, что он причиняет сам?       — Откуда…       — Моей сестре рассказали о слухах, что бродят по клубам уже около полугода, — гулко сглатывая, мальчишка убирает телефон, скрывая от глаз Сонхуна его позор. — О странном парне в перчатках, что отказывает почти всем. И что бегут от него, как от огня, говоря всякие небылицы. Это клубы. Все пьяные или обкуренные или…никому не верили. Но таких историй становилось всё больше и это уже не походило на бред сумасшедших. В прошлые выходные моя сестра наткнулась на тебя в одном из клубов.       — Это не…       — Незаконная съёмка, да, никто не собирается подавать в суд. Ты не делаешь ничего такого… — мальчишка ёжится и морщится, неловко подбирая слова, пока у Сонхуна холод по спине и внутренности в узел. — Людей с даром становится больше с каждым месяцем и твой не самый жуткий из тех, что сейчас появляются. Но…о тебе ходят слухи.       — И что тебе до них? Если никто не собирается подавать в суд. Зачем тогда это видео?       — На случай, если ты откажешься мне помочь.       — Ты не в себе, — качает головой Сонхун, разрывая наконец зрительный контакт. — И помощь тебе нужна парней в белых халатах. Но явно не моя.       — Я заплачу.       — Мне не нужны твои деньги.       — Есть ведь те, кому ты не отказываешь, — не сдаются.       — Трахаться я с тобой тоже не собираюсь. Тебе нет двадцати одного, сам сказал.       — Мне не нужен…господи, мне…       — Уходи по-хорошему, — прикрывает глаза Сонхун.       — А не то что? — хмыкают тихо. — Причинишь мне боль? Сонхун крепче сжимает челюсти. Его ловят. Так банально и почти за руку. Да, он причинил бы боль, если это бы помогло. Но перед ним малолетний неуверенный псих, которому как раз и нужно от Сонхуна, что использование его дара. Сраный мелкий мазохист…       — Ты справляешься сам, — кивает он на руки, запрятанные в толстовку. — Зачем тебе я?       — Ты не оставляешь следов.       — Да на тебе уже живого места нет! — вскидывается он неожиданно повышая голос и указывая ладонью на всё тело мальчишки.       — Я заплачу… Короткое и обречённое. Обессиленное и почти разочарованное. У Сонхуна не хватает злости и сил. У Сонхуна не хватает банально слов. Дорожки на чужих щеках успели высохнуть, как цветы в его душе, что полыхали когда-то. Но то самое острое чувство, что вспыхнуло при первом взгляде в бездонные глаза с яркими кометами… Сонхун наконец едва вдыхает колкий воздух, выдыхая тихое:       — Только один раз. И задыхается снова, видя, как кометы превращаются в сияющие звёзды.              

-----

                    Это не кончается одним разом, он был наивен, когда поверил частым кивкам и выжидающе протянутым ладоням. Большим, тёплым и бесконечно нежным. Он уже забыл какая наощупь чужая обнажённая кожа. Как отличается она на костяшках и перепонках меж пальцами. Как ощущается под его извечно влажными подушечками и как нагревается от его ладоней и воздействия дара. Каждый раз, когда он касается кого-то, чтобы напугать, он намеренно не запоминает, отключает все чувства. Помнит лишь факт прикосновения, но не его само. Это всегда грубая хватка чьей-то части тела. Но никогда не осторожное касание раскрытой ладони самыми кончиками пальцев. Никогда не их скольжение вверх к хрупким запястьям с голубыми венами и белёсыми шрамами. Никогда не осторожное сжатие ладони к ладони и выше по предплечьям к локтям. Чонвон держится не то из-за того, что начинает Сонхун неспешно и аккуратно, не то из-за того, что все эти порезы обрубили его чувствительность. Он начинает скрипеть зубами, тихо шипеть и жмуриться лишь тогда, когда длинные пальцы Сонхуна уже ощутимо сжимаются чуть выше локтей, от чего набухают под шрамами вены и бледнеет лицо. Так долго Сонхун ещё никогда никого не касался за всю свою жизнь. Так долго никто не мог терпеть. Касаться кого-то столь долго оказывается бесценно приятно. Касаться кого-то живого и не кричащего «остановись, мне больно!».       — Спасибо, — слышит он в очередной раз, спустя месяц их коротких и необычных встреч в его студии. Дважды в неделю, как по часам, всего на несколько минут. «Это нужно прекращать,» — застывает на кончике языка.       — За это нельзя благодарить, — только и выдыхает он, надевая новую пару рабочих перчаток.       — И тем не менее.       — Пока, Чонвон. Дверь за мальчишкой тихо закрывается. Сонхун откидывается на спинку стула и закрывает глаза, запрокидывая голову. Чонвону восемнадцать, у него есть старшая сестра и тысяча тысяч шрамов по тонким рукам. Он приходит в одно и то же время два раза в неделю без звонков и предупреждений. И это всё, что Сонхун о нём знает. Это всё, что Сонхун позволял себе знать весь месяц, не заходя дальше самому и не давая переступить черту Чонвону. Только вот с каждой новой встречей, с каждым новым прикосновением и взглядом…сердце подскакивало к горлу, а кожа мурашками покрывалась. И нездоровый интерес долбил по вискам, пока руки их не размыкались, а дверь не закрывалась за Чонвоном. Это нужно было бы прекратить. Это нездорово. Это сильнее него. Их обоих.              

------

                    — Боль всегда одинаковая? Сонхун останавливается в миллиметрах от ладоней Чонвона, поднимая на него вопросительный взгляд и хмурясь.       — Если ты коснёшься другой части тела, — объясняет Чонвон, — боль будет ощущаться всё равно также?       — Да, — рассеянно кивает Сонхун, вновь опуская глаза к протянутым рукам. Но зачем-то думая об этом вопросе. Развивая его в своей голове.       — Могу я… Впервые за полтора уже прошедших месяца, Чонвон не смотрит ему в глаза. Сонхун замирает в ожидании, мгновенно схватывая суть.       — Могу я попросить тебя…       — Нет, — и отрезая все пути к невозможному. К необратимому.       — Но почему? Ты ведь не знаешь даже…       — Я не буду касаться тебя нигде, кроме рук. Это не развлечение, Чонвон. Я делаю тебе больно, чёрт возьми, в конце концов! Но перед глазами вместо разочарования на лице напротив — его большие ладони, обхватвающие осторожно. Длинная шея под бледными пальцами. Острота ключиц под едва ощутимым касанием. Он вздрагивает, резко отстраняясь и уставляясь на Чонвона растерянно. Теряется в этих мыслях и слишком уж чётких картинках. И пропускает то, как Чонвон протягивает к нему свои руки, касаясь горячими ладонями лица. Всего на пару секунд, но щёки полыхают, а внутри…до пищевода всё горит огнём.       — Прости, — шелестит Чонвон, возвращая руки на место, под дрогнувшие пальцы. Опуская виновато голову. И вздрагивая точно также, как Сонхун, потому что спустя долгое мгновение, его подбородка касаются, приподнимая.       — Это линзы? — бормочет Чонвон, сквозь пока ещё лёгкую боль.       — Мгм, — мычит Сонхун. Не доверяет собственным связкам, не хочет больше говорить. Ждёт.       — Красиво… Пока Чонвон начнёт сжимать крепче зубы вместе с тем, как перемещаются к его челюсти пальцы. Он знает. Все говорят, что голубой цвет идеально подходит к его бледной коже и тёмным волосам. Все говорят, что это красиво, особенно, когда Сонхун густо подводит глаза. Все говорят, что это необычно, прямо как всё его существование с чёртовым даром. Он оставляет большой и указательный пальцы на челюсти Чонвона, остальными касаясь шеи и слыша тяжёлый выдох носом. Видя прикрившиеся глаза. Ещё немного.       — Твоя татуировка… — лепечет Чонвон. — Что она значит? Его трясущаяся рука поднимается вверх, ложась на открытое предплечье Сонхуна. Срываясь вниз к сгибу локтя, не скрытому тоже. Повисая на нём и вцепляясь, потому что боль в теле превышает довзолительную норму. Но оба они держатся. Оба друг за друга, сцепленные болью.       — Это типа Веном, — Сонхуну отчего-то тоже тяжело говорить. — Яд. Внутри меня и снаружи. Отрава, от которой не смыться.       — Красиво, — сипит Чонвон. — Это тоже… Сонхун резко убирает руку от его лица, придерживая за плечо ладонью, облачённой в перчатку, и не позволяя упасть вперёд. Хмурится, потому что это впервые, когда от болевого шока Чонвон едва не теряет сознание. Потому, что это всё правда, кажется, пора заканчивать, пока оба они не заигрались.       — Выпей воды и уходи, — он встаёт со своего места и нарочно отворачивается к окну.       — Спасибо, — прилетает слабое в спину. С тенью улыбки на пересохших губах. И Сонхуну кричать хочется. Выть. От того, что за такое не благодарят. От того, насколько они уже это всё запустили. И от того, насколько же сильно хочется развернуться, схватить Чонвона за лицо и прижаться лбом ко лбу, стоя так бесконечно долго… Он не слышит, как закрывается дверь, но видит Чонвона из окна, неуверенной походкой удаляющегося к остановке. С глупой улыбкой на лице, что взрезает внутренности. Потому, что так не должно быть…              

---

                    По Чонвону можно сверять часы и дни недели. Сонхун различает его аккуратный стук из сотни других.       — Слухи о тебе прекратились, — вместо «привет» говорит Чонвон, опускаясь на стул рядом, заглядывая в планшет, на котором Сонхун доделывал эскиз.       — Я давно не ходил в клубы, — пожимает он плечами. Не было нужды в чужой кратковременной близости. Не было желания смотреть на кого-то и кого-то желать. Не было желания стирать ощущение тёплой медовой кожи чьей-то липкой и прохладной. Не хотелось видеть никого, кто не Чонвон. Но Сонхун об этом никогда ему не скажет.       — Я знаю, — кивает Чонвон, стягивая с себя толстовку и оставаясь в простой черной футболке. — Сестра сказала, что тебя никто не видел с тех пор.       — Но много кто знает, кем я работаю. Я не скрываюсь, если ты заметил, — указывает Сонхун на открытую страничку в соц.сети.       — Но ты не…это ведь не из-за видео?       — Нет.       — Не из-за слухов?       — Нет, Чонвон. Сонхун уже готов к очередному однотипному вопросу, расслабленно выводя линию. Но роняет из пальцев стилус, резко вскидывая голову, едва только вопрос оказывается озвученным:       — Боль только в твоих руках или при поцелуях это тоже ощущается? Он думать себе запрещал о подобном. Но совсем не подумал о том, что те же самые мысли за всё это время могли посещать и голову Чонвона. Он мечтал испытывать собственную боль каждый раз, когда лишь мелькала мысль о розовых губах или распахнутых глазах, полных звёзд. А сейчас эти глаза смотрели на него непоколебимо и с интересом, пока губы произносили запретное.       — Нет, — и Сонхун в тот же миг жалеет, что не солгал «да». Потому, что тёплая ладонь вновь неожиданно оказывается на его щеке, а розовые губы непозволительно близко к его. Потому, что он обездвижен внутренним позабатым трепетом и внешней нежностью, с которой Чонвон касается его и целует. Потому, что он никогда не целовал кого-то, глядя в глаза, полные благодарности. Чонвон почти сразу отстраняется, но губы немеют, а сердце хочет ещё. И Сонхун забывается, за шею притягивая ближе к себе и соединяя их поцелуем снова. Жмурясь до цветных пятен, чтобы запечатать в памяти не вид. Ощущение. Мягких губ и тёплой кожи, покрытой мурашками. Горячего языка и выдоха, оседающего огнём. Гулко бьющегося сердца и пальцев в своих волосах, сжимающих крепко. Слишком крепко… Сонхун осознаёт всё лишь тогда, когда обрывистый стон застревает в чужом горле и спотыкается о его губы. Когда пульс под ладонью в яремной вене затихает. Когда улыбка на лице Чонвона застывает, а тело его падает вперёд, в неуклюже подставленные руки, что соскользнули вниз с тонкой шеи. И, если та боль, что Сонхун испытывает с каждой секундой всё сильнее, ломающая его кости — хоть частично похожа на ту, что он давал людям, — он понимает почему от него бежали. Потому, что это неописуемо кошмарно. Потому, что это выкручивает и выворачивает наизнанку. Потому, что хочется кричать, но горло сковывает и лёгкие не раскрываются. Только от себя и обмякшего тела в своих руках — не сбежать. Он держит его за плечи, скрытые футболкой, прижимая к груди, и сквозь душащие боль и слёзы шепчет сам не понимает что. Проклятия, мольбы, признания, так и неозвученные. Не сразу хватается за телефон, в слепой надежде ещё удержать, вернуть и спасти. Не сразу замечает и запрос на переписку, которую так неудачно проглядел полчаса назад. Или удачно для Чонвона, от которого этот самый запрос и прилетел. И кричать от каждого слова хочется ещё больше, но Сонхун лишь жмёт его к сердцу ближе, зарываясь лицом в тёмные волосы, пока перед заполненными слезами глазами пляшут пиксельные откровения. «У нас всё равно не было бы будущего, потому что у меня с детства проблемы с сердцем. Это не лечится, не кори себя. Но ты подарил мне лучшие месяцы жизни. И спасибо тебе. Правда, спасибо.» Сонхун знал о подобных рисках, касаясь чужаков в клубах. Сонхун знал, что никогда нельзя касаться пожилых людей, потому что для них любая внезапная боль может стать последней. Сонхун знал, что ему не стоит сближаться с кем-то «больше никогда». Он целует закрытые глаза и пока ещё тёплые щёки. Он целует приоткрытые и замершие с тенью улыбки губы.       — Спасибо, Чонвон. За лучшие месяцы в такой непростой жизни. За лучшее, что в этой непростой жизни у Сонхуна когда-либо было. Только вряд ли за такое можно благодарить…