Последний крик

— Николаш, ну что, добавки? — спрашивает мать, расплываясь в кривой улыбке и вытирая мокрые руки о подол юбки, на что тот мотает головой в разные стороны, старательно прожевывая мясо. Давно не доводилось ей увидеть родное чадо, что наконец «удосужилось навестить мать, а то совсем со своей учебой от семьи отстранилось». Она гладит сына по голове все еще влажной рукой, отчего Николаша вздрагивает и молча брыкается, отводя взгляд на пожелтевшие обои. Черное одеяние, под стать черным жженым волосам и черным кругам под глазами, делает ее еще старше своих лет. «Ворона», — думают мальчишки одновременно, хоть никогда и не узнают об этом. Над головой мигает старая качающаяся лампочка — даже не люстра — придавая дому еще большую гнетущую атмосферу. Валерка сидит по другую сторону стола, еле-еле шевеля ложкой и с обидой глядя на мачеху, внезапно ставшую милой и доброй, что аж необычно. Еда не идет, ком встал в горло и не пускает ничего, заставляя мальчишку давиться, из-за чего мачеха дает тому подзатыльник. Он прикусывает губу, стараясь не выдать свою злость, и прикрывает глаза. — Доедай, Валерий, хватит нюндиться, — выплевывает она, вновь возвращая взор к любимому сыну, вглядываясь в его лицо, и вот перед ней сидит уже не тот маленький мальчик, лелеянный и любимый, а вполне себе статный юноша, ученик лучшего вуза страны. Лишь черты лица все те же, голубые глаза, «от меня взятые, красавец», острые скулы и темные волосы — все это казалось в детстве ангельским, каким кажется и до сих пор. Николаша скупо улыбается, все же сумев вырваться из липких рук, и утыкается в тарелку, изредка поглядывая на сводного брата. Хочется убежать, хочется «вырубить мать», лишь бы этот ангел не обижался на него: уж слишком много в таком возрасте он успел пережить, и никакие слова матери ничего для него не стоят. «Ты же хотел в Питер, Валер, выучусь, перевезу тебя к себе, ты только подожди», — говорил он когда-то, когда отчим еще был жив и старался успокоить жену, — обнимая стирающего слезы Валерку после очередной выходки мачехи. И не понятно было, что болит сильнее: стертые колени, побитая поясница или душа десятилетнего ангелочка. — «Обязательно-обязательно-обязательно, ты только… Подожди», — на что малой отвечал неловким всхлюпыванием и кивком, веря любым его словам. — Ешьте давайте, а я пока в твоей комнате пропылесошу, дорогой, — лепечет мать, сменяя милый взгляд на отвращение, лишь только разворачивается на Валерку, дрожащего от одного ее слова. Еда стоит поперек горла, а дикий страх заполняет все мысли — мачеха ненавидит, когда он не доедает, и если Николаша почти дохлебал свою порцию, тарелка Валерки еще полностью наполнена борщом. Из-за стенки слышатся звуки пылесоса, когда Валерка, устало придерживая голову рукой, впервые смотрит на брата, поджавшего губы. Руки тянутся к кусочку хлеба, но, покрутив и откусив его пару раз, он также откладывает его — наелся. — Прости… — лишь и успеет выдать брат в неловком молчании, когда пылесос внезапно стихает и в прихожке слышатся шаги матери. Ни сказав более ни слова, он резко меняет их тарелки местами под шокированный взгляд не ожидавшего такого Валерки и любезно выдает пришедшей. — Мы доели, ма, можно прогуляться? Мать с недоверием глядит в полную тарелку сына и пустую — Валерки, и кивает, тяжело вздыхая — не доел сын, это нормально, но если бы не доел Валерка, то весь борщ остался бы на его кучерявой голове. Мальчишки быстро подрываются со стола и бегут в сторону двери, пытаясь унять заходящиеся сердца. — На крышу? — шепчет Николаша по пути на лестницу, доставая из кармана пачку Чапмана. Мальчик быстро кивает, морща нос, когда замечает неловкое движение, и бежит вперед по ступенькам, останавливаясь на последнем этаже: ключи от крыши были только у брата. Он пропускает того вперед, и Николаша вертит ключом, толкая дверь вверх и ловко забираясь на стремянке, держа в зубах сигарету. Крыша — их тайное место силы: здесь они общались, не боясь чужих ушей, сдружились и стали друг другу лучшими друзьями, сплетничали о девчонках — и мальчишках — и успокаивали друг друга после того, как мать замахивалась на них сковородкой из-за небольших прорех. Никакой ненависти, никакой обиды, лишь двое мальчишек, сбежавших от мира, и кровавый закат. Закат в маленьком поселке — как всегда прекрасный и самый любимый — и сейчас совсем плевать на Питер, Николаша отдал бы все, чтобы отчим был жив и оставил его в своей квартире здесь. Валерка пристраивается под боком, сопя носом и безмолвно заглядывая в чужие глаза, будто заставляя что-то сказать, не понятно лишь — что. — Николаш, — выдает он с такой грустью, что у брата ненароком сжимается сердце. Он сжимает незажженую сигарету зубами пару раз, стараясь почувствовать вкус, и вопросительно мычит. — Николаш, ты когда уезжаешь? И пускай неожиданные каникулы в художественном вузе оказались короткими, и пускай прошло уже пять из семи дней, общаются по душам они впервые. — Завтра, — бесчувственно говорит Николаша, приобнимая малого за плечи и притягивая к себе, перекатывая сигарету в другую сторону рта. Страх-страх-страх. В этом мире нет ничего кроме страха и жестокости. — М-м, — выдыхает тот, сдерживая накатывающие на глаза слезы. — я хочу к тебе… С тобой… Не хочу оставаться с ней, Николаш, она меня… — Я знаю… — пытаясь не попасть под грустное состояние брата, он сжимает губы, вспоминая, как относилась мать к нему самому до брака с отчимом. — Но… — он театрально красиво вытаскивает сигарету изо рта, кидая так и не зажженую ее с крыши вниз, на что брат, завороженно уставившись на него, поглядывает с опаской. — М-м? — мальчишка изгибает подбитую бровь, вертя в руках завязки от шорт и чувствуя, как сильно вздрагивает, когда брат обнимает его еще сильнее и чмокает в голову. Он быстро оборачивается, испугавшись такого невиданного доселе проявления любви, и лупает глазками на радостного Николашу, не понимая, что произошло в считанные минуты. В этот момент кто-то начинает долбиться в тяжелую, но не закрытую дверь на крышу, и мальчики, вжавшись друг в друга, трясутся, стараясь держать дыхание. Снизу слышится дикий женский вопль, когда Николаша, вскакивая на побитые ноги и таща за собой Валерку, берет его руку в свои две, заставляя глядеть в свои глаза. — Ты же хотел в Питер?