Revenge

Выходя из ресторана, Алиса не может дышать. Горечь от осознания, что каждый в мире держит её за дуру и лапу на её горле, заставляет биться в немой агонии. Воздух из лёгких не выходит, рефлекс ко вдохам атрофирован. Она трясущимися руками через приложение вызывает такси, едва ли вспоминая нужный адрес. Не уверена, правильно ли указала номер дома, потому что с цифрами — беда. Но думает, что даже побежит до подъезда на треклятых каблуках, звеня цепями на шее, размазывая тушь по щекам, гробя дорогую укладку. Всё, лишь бы добраться до человека, от которого внутри теплеет и зимой, и осенью, и сейчас — особенно. Мысли о Еве не дают покоя. Алиса нервно проверяет время то на часах, то на телефоне, пока Москва сменяет огни с голубых на белые за окном авто. Хочет написать, чтобы точно знать, что не приедет к закрытой двери. Но боится спугнуть. Боится, что тогда Ева точно забаррикадируется в квартире и сама Алиса всю ночь просидит на холодном полу. За домом идёт дом, людей почти не видно. Алиса не понимает, как может в час ночи вообще куда-то ехать. Куда-то, кроме дома. Как она может это делать. Но дикое, почти животное чувство окутывает тело с ног до головы, а картинки, от которых не отбиться, обретают цвета, звуки, более чёткие, едва ли не реальные контуры. Алиса ощущает под пальцами нежную кожу Евы. Она вот уже смотрит в её прекрасные, глубокие глаза и не может оторваться. Она целует её, зная, что небеса запрещают так делать. Алисе плевать. Никто в её жизни не свят, а она — просто старается не выделяться. Соответствовать хоть в чём-то. Она грешит всеми доступными способами и чертовски этим гордится. Пьёт вино по вечерам, по поводу и без него. Сорит деньгами, ублажая своего внутреннего ребёнка. Любит до боли в скулах. Желает ту, которую желают многие встречные. Когда Ева открывает дверь, Алиса так и рвётся сказать: «Тебя хотят все мужики». Но, вместо слов, целует. И это не похоже на её фантазии, потому что реальность всегда другая. Реальность всегда приятнее. Губы у Евы тоже пахнут красным вином, а на вкус — солёные, потому что бедная Ева проревела половину ночи. Алиса чувствует влажные дорожки, когда прикасается к её лицу. Не зная, какие на её сердце раны, Алиса всё равно хочет их обезболить. Она прикладывает к ним свои поцелуи, которые бесстыднее и резче от губ спускаются к шее. Она накрывает кровоточащие болячки нежными руками, изучающими такое желанное тело. И она хочет что-то сказать. Хочет выразить всю гамму ощущений, которые её рвут изнутри, но боится ранить ещё больше. Поэтому она молчит. Алиса молчит, когда они пробираются к спальне. Молчит, когда роняет безвольную Еву на кровать. Молчит, когда через голову стягивает с женщины домашнюю майку. Под майкой — тело, о котором кто-то думает. Кто-то — мечтает. А для Алисы — тело, которое она берёт. Которым умело овладевает, надеясь, что хотя бы в этот раз в своей жизни всё сделает правильно. Ева тяжело дышит, мечется по простыням, кажется, что сомневается, пытается увернуться от поцелуев. Но её пальцы, цепляющиеся за затылок Алисы, направляют пухлые, доставляющие удовольствие губы ниже. Сама Алиса, в которой алкоголя больше, чем в баре, где она откисает после работы, только и рада. С наслаждением зверя, схватившего добычу, она вырывает из Евы стоны. Громче и громче, чтобы слышали соседи. Чтобы слышал город. Чтобы слышала вся страна, как они нарушают моральные устои и сносят к чертям собачьим все границы. Алиса жадно, нетрезво целует живот, прикусывая кожу так, чтобы остались следы. Думает вцепиться зубами до крови, до криков Евы, которые не слышала Вселенная. Было бы неплохо оставить отметины, тогда ни Ева, ни люди вокруг не забудут. Все и всегда будут знать, как между ними взорвались кометы. Как небо рухнуло однажды, а потом сотни звёзды посыпались искрами из глаз и стонами удовольствия, которые нет смысла держать в себе. Вся комната в большой Евиной квартире заполнена стонами, горячим воздухом и фантазиями, которые тут же, просто моментально оживают. — Твою мать! — на выдохе Ева прогибается в спине, потому что Алиса стаскивает с неё бельё. Открытая целиком и полностью перед бывшей начальницей, она не стесняется. Она смотрит на Алису затуманенным взглядом, и её грудь вздымается так, словно они бежали кросс. Алиса медлит какое-то время. Её глаза — к глазам Евы. На секунду ей приходит понимание и — более того — глубокое осознание того, что она делает. Да, мечтала о Еве. Да, хотела её сегодня сильнее, чем вчера. Но — постоянно говорила о каких-то дружбах и сестринстве. В итоге, уложила в кровать, готовая съесть и проглотить её от страсти. От жадности. Ева видит, как внезапно начинает метаться эта смелая, от которой дух захватывает, Алиса. Но тело так истосковалось по ласкам. И так хочется наконец-то достигнуть пика, что она сама выступает инициатором. Она рывком поднимается и, сдёргивая с Алисы алое платье, прижимается к ней всем телом. Влажная, горячая и совершенно не похожая на своего мужа. Фёдора всегда волновало только его наслаждение, всегда секс был лишь по его требованию или желанию. Алиса — не он. Алиса — иная. И Ева чувствует, что с Алисой может быть и будет по-другому. Затем Ева чувствует, как Алиса входит в неё, чуть успевая вновь вовлечь в поцелуй. Хотя и поцелуем-то это назвать трудно. Она прикасается губами и дышит так тяжело, что Еве хочется сделать ей искусственное дыхание. Алиса усмехается, будто слышит её мысли. Ева принимает её всю. Никто и никогда не вламывался так глубоко в её жизнь, никто и никогда не разносил так неистово всё её существо. Ритм бешеный, неровный. Тело Евы само подстраивается под него, пока голова безуспешно пытается сопоставить картинки в ней и в реальной жизни. Стоны Евы заменяют ей выдохи. Такие отрывистые и заметные, что завтра её обязательно поздравят с состоявшейся ночью. Алиса царапает ногтями лопатки, и это значит, что завтра Еву поздравят ещё и с неделю заживающими боевыми ранениями. Она улыбается собственным замечаниям. — Блять, я всегда знала, что ты лучшая, — шепчет Алиса в какой-то момент. А Еву вдруг окатывает холодной водой, бросает в дрожь: она ведь спала с мужем Алисы! С ней Фёдор изменял этой женщине, которая считает Еву своей подругой. Которая сейчас, чёрт возьми, сама изменяет своему мужу с ней же. Ева понимает, что попала в порочный круг. Пошла по рукам внутри одной дурацкой семьи, где люди друг другу тупо не доверяют и, судя по всему, друг друга не уважают. И если от Фёдора, потому что он идиот, противно, его даже убить хочется, то Алису она понимает. Алису она хочет. Она принимает тот факт, что эта женщина изменяет мужу, ведь главное — с ней. У неё. Не где-то ещё, на стороне ищет утешения или отмщения. Фёдору голову сорвёт, когда он узнает, в чьих объятиях его жена провела ночь. — Я спала с твоим мужем, — бормочет Ева, не боясь, что ей за это что-то будет. Терять уже просто нечего! Здравый смысл давно покинул её, её квартиру и её отношения с другими людьми. Будь так, как будет. Тем более, она уволилась утром, а кишка тонка оказалась, чтобы вместе с увольнением и в измене признаться. Сейчас только почему-то не тонка, когда Алиса от жадности и наслаждения добавляет палец. Спина Евы выгибается струной, измученной непрофессиональным музыкантом. А Алиса роняет Еву на кровать и, продолжая двигаться в ней, максимально приближает своё лицо к её лицу: — Похрен на этого мудака, — следом за словами Алисы, которые бьют по висками, Еву бьёт ещё что-то. Что-то внутри. Такое сладкое и почти забытое. Тело подаётся навстречу этому удару, а затем тяжело, будто мешок картошки, падает на влажную простынь. Это финиш. Алиса падает рядом с Евой, которая от усталости и удовольствия прикрывает глаза. — Я с ним разведусь. Только, пожалуйста, я хочу, чтобы ты была моя, — последнее, что слышит Ева, прежде, чем засыпает, а утром просыпается и обнаруживает, что это не было сном. Что Алиса была вполне реальная.