Господа офицеры, или Мундир, дипломатия и розовое масло

      Армия Российской Империи в то лето стояла в небольшом городке недалеко от западной границы. Вернее, в самом городе жили в основном офицеры средних чинов: высшее командование разместилось в загородном имении кого-то из местной знати, которое сразу окрестили «дворцом», а солдаты и младшие офицеры встали лагерем в окрестных полях и деревнях, растянувшихся на несколько километров. Ожидали союзников, и вот наконец, через несколько недель после прибытия на службу Павленцова, австрийский главнокомандующий за наглухо закрытыми дубовыми дверьми докладывал Кутузову о присоединении их полков к общим силам. В честь этого события (а также для того, чтобы лишний раз покрасоваться перед двумя императорами) был назначен общий смотр войск.       День был прохладный и пасмурный, но белого солнечного света и редких лучей вполне хватало, чтобы создавалось впечатление ясного неба и приятной погоды. Разгульный ветер с силой перекатывался от одного конца поля к другому, тёплыми волнами взметая полотнища знамён и легко пробираясь за воротники вычищенных парадных мундиров, трепал гривы коней и отзывался тихим свистом в трубах военного оркестра, готового по первому жесту дирижера начать приветственный марш. Чувствуя, как нетерпеливо тянет поводья Арга́, его резвая лошадь донской породы, Павленцов уже битый час лениво перебирал в голове размышления по поводу местного общества.       С уверенностью можно было сказать, что с решением пойти в армию он не прогадал: люди здесь по большей части были замечательные. С некоторыми можно было даже вести интересную беседу или вместе обкатывать коней по равнине. Только вот обнаружилось, что, несмотря на хорошие отношения почти со всеми знакомыми, влюбляться на месте службы было решительно не в кого. Причины были разные, и одна из них — опасение разрушить дружбу. Например, с кавалеристом Березовским — он открытый, весёлый, всегда помочь готов, да и Александра искренне уважает, но Павленцов сам видел, как тот с умилительно сосредоточенным видом писал какое-то длинное письмо своей возлюбленной, а лезть в чужое счастье для него было немыслимо. Или тот же Савин: он, как и Березовский, служит в его эскадроне и всей душой предан общему делу, так что попытки сойтись с ним мгновенно сведут на нет всё то доверие, которое Александр свято оберегал во вверенной ему команде. К тому же, его ребята были смелыми и честными, но интересов Павленцова не разделяли, думали в основном о ходе войны или о бытовых делах, и философские изыскания командира их мало занимали. То же относилось и к большинству из равных ему по званию: офицеры младших и средних чинов либо шли на службу из искренней, доходящей до фанатизма любви к военному делу в самых неприглядных и порой жестоких его проявлениях, либо чаяли построить блестящую карьеру и готовы были на многое ради нового звания. Ни то, ни другое Александру не было близко, а без полного взаимопонимания он любви не представлял.       Встречались и такие личности, которые внешне казались чуть ли не божествами, сошедшими с Олимпа, чтобы напомнить смертным их место, но при этом ощутимо отталкивали характером. Адъютант при полковнике от артиллерии Одинцов, считавший себя лучше всех присутствующих только из-за своего знатного происхождения и обожавший невзначай в разговорах подчёркивать, что он «приглашён на семейный вечер к князю N»; или этот Мещёрин, о котором Павленцов составил впечатление по одному случайно брошенному взгляду и тысяче разговоров и сплетен. Столичный повеса и сноб, комнатный эксперт, от которого за версту веет самодовольством, разбитыми женскими (и не только) сердцами да подковёрными играми. Никто из этих людей не вызывал у Павленцова ничего, даже близко напоминающего хотя бы симпатию.       Долго витать в облаках Александру не дали. Вскоре корнету пришлось вернуться к реальности: по его эскадрону одновременно со всей остальной армией прошёлся взволнованный шепоток, а потом всё внезапно замерло, словно кто-то разом накинул на целое поле тяжёлое ватное одеяло. В благоговейной тишине раздался глухой стук копыт, и на краю поля показались миниатюрные фигурки Александра I и Франца II со «свитой». Грянули фанфары.       Компанию правителям составляли, в основном, генералы и другие военные высших чинов: Вильгельм фон Виттен, Михаил Фёдорович Растопчин, граф Ланжеро́н, князь Ильин… Однако среди более-менее знакомых лиц Павленцов заметил и неизвестную ему, выделяющуюся фигуру. Впереди процессии, чуть сбоку, ехал на выхоленном ганноверском жеребце высокий и стройный молодой человек, с тёмными, аккуратно шедшими волнами волосами и строгими чертами вытянутого лица. Чем-то он неуловимо отличался от общей массы: возможно, более интеллигентным и ухоженным видом, а может, заметной, почти физически ощутимой независимостью, столь несвойственной в армии, где все чувствуют себя частью единого целого. Похоже, это он и есть, дипломат Николай Евгеньевич Мещёрин собственной персоной — какого чёрта он со своим невнятным званием забыл в личной свите императора, было сложно даже предположить, так что Александр решил на всякий случай держать его на примете: мало ли какая может сложиться ситуация.       Пока корнет занимался рассматриванием новоприбывших, Александр I доехал до соседнего с Павленцовым эскадрона и остановился, чтобы поговорить с командиром, а его сопровождающие чинно разъехались по сторонам. Мещёрин, постояв недолго на месте и оглядев полки́, словно зацепился за что-то глазами и тоже тронул поводья, направляя лошадь прямо к эскадрону Павленцова.       Смотрел на него Александр не отрываясь. Разумеется, он заметил, не мог не заметить, и высокие скулы, и пронзительный взгляд внимательных голубых глаз, и уверенный поворот головы, и властные движения — всё это словно было выставлено напоказ, как хороший выходной костюм, которым гордятся.       «Самовлюблённый сноб», — хотел было подумать Павленцов, но эта мысль оборвалась на полпути, уступив место другой, намного проще.       Мещёрин был красивым.       Павленцов обладал даром тонко чувствовать красоту, а человек перед ним представлял собой искуснейшее её воплощение. Судя по всему, он был из тех счастливчиков, которым благоволит не только судьба, но и природа.       Так как оба офицера сидели верхом, разница в росте была не заметна: их глаза оказались почти на одном уровне, позволяя поддерживать зрительный контакт. В выражении лица Мещёрина действительно читалось высокомерие уверенного в своих знаниях человека, однако он дружелюбно улыбнулся Александру и чуть наклонил голову в знак приветствия, качнув парадным плюмажем на двууголке. Павленцов запоздало спохватился и повторил то же самое.       «Почему именно ко мне-то? Что ему от меня нужно? Уставом это не предусмотрено, но, может, я должен что-то сказать?» — мысли корнета путались и становились всё более беспокойными, напряжение начало казаться неловким, но Мещёрин упорно молчал, оставляя без ответа все эти вопросы, несмотря на то, что этикет предписывал хотя бы назвать своё имя.       Смятение уже готово было, наконец, смениться возмущением, но ровно за мгновение до этого Николай вдруг разорвал игру в гляделки, встряхнул головой, развернулся и направился обратно к фон Виттену, оставив недоумевающего Александра смотреть ему вслед и переживать сложную гамму эмоций от негодования до щекотки под рёбрами и мягкого тепла на кончиках пальцев.       На протяжении всего смотра, во время которого Павленцову приходилось сидеть на месте без единого движения, он постоянно находил глазами Мещёрина и несколько раз замечал, как тот обсуждает его с каким-то своим товарищем. Его внимание, пожалуй, должно было раздражать, но на деле оно не ощущалось навязчивым и даже почему-то льстило. С каждой минутой Николай казался ему всё занимательнее, и Александр не мог перестать засматриваться на его ловкие кисти с длинными пальцами, на статную осанку — впрочем, перестать стыдить себя за это он тоже не мог: слишком уж нелепым казалось ему его положение. Когда Мещёрин случайно сделал мягкий жест рукой, словно гладя кого-то по голове, Павленцов почувствовал фантомное шевеление волос у себя на макушке и моментально решил, что пора заканчивать с подобными над собой издевательствами: не хватало ещё запасть на какого-то едва знакомого франта из штаба. У Александра не настолько плохой вкус.       Надо признать, Николай отлично умел производить первое впечатление.       Здесь нужно, отложив призму предубеждения, сказать пару слов о том, кем, собственно, являлся этот персонаж и как он попал на фронт в своей должности.       А дело было всего лишь в том, что Мещёрина всегда тянуло в большую политику. Он отлично знал, что там обязательно пригодится его трудно применимый в благих целях талант договариваться, сплетничать и лицемерить (всё то, что мы называем «умение держать себя в свете»), однако, в отличие от столичных интрижек, на этом поприще он сможет быть действительно полезен. Николай чувствовал, что его уму и способностям необходимо найти применение, однако все привычные заботы, бытовые склоки, философские споры, которые нередко с многозначительным видом заводили в гостиных, политические кружки и даже «революционные» открытия были не более чем рябью на воде, а другая сторона его способностей, которая могла бы раскрыться в сплетнях и шпионаже, его категорически не устраивала. Очень скоро он перестал активно участвовать в таких развлечениях и просто наблюдал со стороны за всеми преходящими волнениями, потому что любые его поражения, равно как и любые победы (которых было большинство) на следующий день уже ничего не значили. Он не мог оставаться в своём, закреплённым за ним по рождению, кругу, и поэтому рвался наверх, туда, где решались судьбы целых стран, методично прогонял прочь неуверенность в своих силах и знаниях, и каждый раз был успешен. Внутренние дела империи Николаю были не слишком интересны: какое ему дело до очередного спора либералов и консерваторов, в котором всё равно никогда не было ни победителей, ни проигравших? У него всегда и во всем было и собственное мнение, и заготовленные решения, которые могли бы удовлетворить всех, но люди, к его досаде, никогда не были в большинстве своём достаточно развиты, чтобы спокойно договариваться. Так что пусть этим занимаются другие, и, желательно, действительно что-то меняют, а не строчат друг на друга статейки в журналах, а он, Мещёрин, станет во главе и будет представлять Российскую Империю как единое государство. Университетские курсы окончены с отличием, кабинет завален картами и атласами, чтение книг по экономике и истории, на досуге — точные и естественные науки, перемежаемые высокими приёмами и отвязными кутежами, и вот, наконец, назначение дипломатом в походе против Наполеона. Это настоящее дело, это интересно и престижно, а ко всему прочему, это шанс завести новые знакомства. Кстати, с людьми военного сословия он ещё ни разу не связывался: часть из них пугала его тем, что выглядела грубой солдатнёй, а часть казалась слишком суровой для романтики любого толка. Но, с другой стороны, это могло бы стать интересным опытом…       Одним словом, Мещёрин упорно подавал большие надежды, отлично зарекомендовал себя на дипломатическом поприще и умело пользовался своим общественным положением, так что найти ему место не составило никакого труда. Формально он был приписан к армии и даже носил офицерский чин, но настоящее его дело было другим, и будущее сулило ему тысячи шансов показать себя в этом деле.       Да, Мещёрин был неординарен, но все его замечательные черты характера было сложно разглядеть при первой встрече. Бонусом к уму и благородству шли холодные манеры и слишком частое, ставшее хроническим одиночество, которое не могло не развиться среди людей, не способных вполне понять его. Делиться с ними личным было бесполезно (хотя простой тёплой человеческой беседы порой не хватало до боли), поэтому он, в конце концов, переключился на чистый прагматизм, предпочитая извлекать из общения максимум пользы, раз уж откровенный диалог всё равно не клеился. Однако нравиться таким вот милым корнетам, которых всегда можно случайно встретить на смотрах, Николай умел виртуозно — этого не отнять.