Господа офицеры, или Мундир, дипломатия и розовое масло

      Ситуация была… как минимум, необычная.       Во-первых, вселенная раз за разом заставляла Александра сомневаться, что он не орнитолог, потому что оказалось, что только он способен поймать голубя и приделать к его лапке скрученный в свиток и перевязанный лентой лист бумаги.       Во-вторых, за время своей Взрослой И Серьезной офицерской жизни он как-то успел отвыкнуть от сидения в кустах смородины и попыток не промочить задницу в сырой от росы траве. Смородина, кстати, от скуки была продегустирована и оказалась отменной.       В-третьих, в кустах он сидел вместе с Мещёриным, но в сторону того, что происходило, когда им случалось оказываться вдвоём в закрытых пространствах, пока даже не смотрели, что, конечно, слегка расстраивало, но зато и помогало сосредоточиться на деле.       Ну и в-четвёртых, указанным делом было сидеть под окнами Этьена Одинцова и активно подслушивать — а все ведь помнят, что Александр не считает подслушивание делом честным и достойным благородного дворянина?       В общем, положение было неординарным — впрочем, несомненно радовало, что пока всё шло точно по плану, а когда планы придумывают Мещёрин с Павленцовым, в их гениальности можно не сомневаться.       Одинцов, по своему высокому положению живший в чудесном домике с мезонином почти один, пока признаков жизни не подавал. Впрочем, час был ранний, и Николай на правах его хорошего друга утверждал, что тот наверняка ещё не вылез из кровати.       — А что, если он вообще не придёт?       — Чтобы Одинцов за всё утро ни разу не заглянул к своим поэмам? Исключено. Думаю, мы просто слишком рано.       — Да я уж заметил. Учитывая, сколько времени мы тут сидим, я, скорее, предположу, что мы слишком поздно и он уже валяется где-нибудь под столом с сердечным приступом.       — Да нет, не может быть. Хотя мы вполне могли перепутать: мало ли у нас тут… их, — протянул Николай и почему-то едва заметно поёжился.       — Вообще-то следить за ним было твоей задачей.       — Да, и ты прекрасно знаешь, почему это было плохим стратегическим ходом!       — Ну уж извини, я тут единственный, кто умеет быстро передвигаться!       — И даже с этим твоим талантом мы всё равно могли от него отстать.       — Ты что, считаешь, что я бегаю медленнее чёртового голубя?!       — О, так это, оказывается, был бег? Тогда неудивительно, почему при такой скорости ты опоздал на собрание.       — Если ты вдруг запамятовал, я опоздал на собрание, потому что ты в порыве страсти закинул мою рубашку за шкаф, о несравненный. Ты, кстати, пришёл ещё позже.       — Правда? А я уже и… — начал Николай.       — Тихо! — перебил его Александр. — Кажется, он идёт. Не прошло и полгода.       Действительно, где-то в глубине дома послышались неспешные шаги и несколько зевков, голос Одинцова попросил подать чаю, потом хлопнула дверь и, наконец, через раскрытые окна кабинета, под которыми сидели Мещёрин с Павленцовым, донеслось красноречивое «Dieu, qu'est-ce que c'est que ce non-sens?!». И стеклянный звук, как будто кто-то клюнул чернильницу.       Александр ткнул Николая в бок, чтобы тот смеялся потише, и сам весь обратился в слух.       План был рискованным, но изящным. Поймать крылатого почтальона и вручить ему послание было нетрудно (по крайней мере, для Александра, который на живом примере своего напарника обнаружил, что панический страх голубей — это не какая-то байка из анекдотов про поручика Ржевского, а вполне реальная проблема). Сложнее оказалось запихнуть ничего не понимающую, а потому активно работающую клювом и крыльями птицу Анастасии в окно, а потом, просидев вот так же в кустах полчаса и выслушав полный набор восторженных эпитетов, проследить за голубем весь неблизкий, между прочим, путь обратно, чтобы он не дай Бог не унёс послание куда-нибудь не туда. Собственно, для этого же стол Одинцова предварительно засыпали зерном в два слоя — оставалось надеяться, что Этьен их за это простит. Такое дело сделали, всё-таки.       По характерным звукам Павленцов мог в подробностях представить, как Одинцов с ошеломлённым выражением лица осторожно, двумя пальцами развязывает ленту со сложным бантом, который наверняка не поленилась сделать Анастасия, с недоумением разворачивает лист и бежит глазами по ещё не просохшим, дрожащим от волнения строчкам. У него была не самая полезная для него самого, но очень удобная для окружающих привычка в расслабленном состоянии проговаривать то, что он читал, вслух себе под нос, так что перед офицерами развернулся полноценный монолог, который от вложенных в него эмоций приобретал очаровательную театральность. В письме было следующее:       «Дорогой Этьен!»       — Интересно, это кому ж пришло в голову называть меня по имени?..       — А, то есть, голубь тебя вообще не смущает?! — возмутился Николай, и Александр согласно фыркнул.       «Вы знаете, говорят, что счастье стучится в окно, когда его не ждёшь. Ваше письмо я, конечно, ждала давно, но такое решение даже для меня стало сюрпризом.»       — Письмо? Что ещё за письмо? Я не отправлял никаких писем!       «Вы отправили его сегодня (право, боюсь предположить, кто надоумил Вас использовать птицу), и пишу ответ тотчас же.       Да, я ждала Вашего письма, не потому, что мне казалось бесчестьем писать Вам первой, но потому, что лежащий перед моими глазами лист — это доказательство того, что всё лучшее, что я всегда предполагала в Вас, действительно живо, доказательство, что сердце Ваше и помыслы чисты, и что всё то, что Вы делали для меня, было продиктовано благими намерениями.»       — Господи. Нет, нет, быть такого не может. Я же точно на столе его оставил и трогать не велел!       Николай с Александром дружно прыснули, втройне довольные своей удачной операцией.       «Буду с Вами честна: когда я впервые увидела Вас, мне показалось, что Вы никогда не посчитаете достойной общения кого-то вроде меня — а потому относилась со снисхождением. Но Вы остались рядом, и Вы цените то, что я делаю — Вы умеете смотреть дальше оболочки, и я верю Вам.       Пусть другие видят в нас внешность и судят по плоским маскам, но мы — мы знаем друг друга лучше и чувствуем глубже. Я жду встречи с Вами сильнее, чем когда-либо. Вы писали, что побоитесь взглянуть мне в глаза после признания — уверяю Вас, в глазах моих Вы найдете только нежность, такую же точно, как Ваша. Поэтому я буду ждать Вас на приёме у князя N этим вечером — Вы, как мне известно, тоже приглашены, так что мы всё равно не спрячемся. Я знаю, Вы рады этому, и можете быть уверены, я рада не меньше Вас.       Счастливая всегда, а теперь счастливейшая,       Ваша Анастасия»       Если даже у Николая глаза были размером с блюдце, сложно представить, что творилось в тот момент с Одинцовым. Впрочем, нет, представить как раз было очень легко: голос его звучал более чем выразительно. Анастасия смогла удивить — такое письмо смело можно было назвать образцом искусства признаний. Александр слушал и на всякий случай запоминал: оба они с Николаем имели слабость к красивым выражениям.       Да уж, операция получилась что надо, нечего сказать. На самом деле, уже давно стоило это сделать, потому что каждый вечер выслушивать, как Одинцов жалуется, что не может признаться Травниковой — такого никто бы не выдержал (особенно если учесть, что и с самой Анастасией они постоянно виделись, а там бы только слепой не заметил). Ну и, в один из вечеров, когда они были в гостях у Этьена, тот с такой поспешностью спрятал что-то на своём столе под кипой листов, что не подсмотреть на выглядывающий краешек было просто преступлением. Из всего письма была видна всего пара строчек, но даже по ним уже всё было понятно, так что, не устояв перед перекрёстным допросом и двойными уговорами, Одинцов всё-таки показал своё исполненное нежности и надежды сочинение и с мольбой в глазах спросил, стоит ли отправлять его Анастасии. Оба офицера принялись наперебой ему в красках расписывать, что не просто стоит, а стоило ещё давно, но на Этьена это, кажется, подействовало слабо. Мещёрин диву давался тому, что с вечно самоуверенным, блистающим в обществе адъютантом сделала влюблённость, но вспомнил их с Александром и промолчал. Тоже далеко не пример разумности.       В общем, было решено брать дело в свои руки. Листок насколько могли незаметно стянули и на следующее утро доставили Анастасии — благо, он уже был подписан рукой Одинцова и оставалось только отправить. Белый голубь, подобранный у него на заднем дворе в зарослях лопуха, белая ленточка, белый предрассветный час — всё с максимальным изяществом. Анастасия предсказуемо прониклась и написала такой же чувственный ответ, так что, формально, они даже особо и не вмешивались — так, слегка подтолкнули друг к другу. Их, вон, тоже толкать пришлось, так почему бы теперь не помочь друзьям? Друзья, конечно, рано или поздно всё равно узнают, но, с другой стороны, таким подвигом и похвастаться не грех. В конце концов, Одинцова, кажется, пробрало.       На Этьена, наверное, было бы страшно смотреть — впрочем, смотреть Мещёрин с Павленцовым и не могли, только слушать. В голове всё равно совершенно отчётливо рисовалось, как он снова и снова перечитывает последние строчки, прижимает письмо к груди, издаёт какой-то странный звук — что-то среднее между смехом и восторженным визгом — радостно хлопает в ладоши, а потом шепчет: «Я не подведу, Анастасия!» и бросается к шкафу — видимо, подбирать одежду для вечера.       Одинцов выбрал самую замечательную девушку, и если только он действительно так её любит, им обоим остаётся только позавидовать. Павленцов и Мещёрин, ликующие от того, что всё прошло как нельзя лучше, повалились в траву, рассмеялись и весело отбили друг другу по ладоням.       Говорят, это был первый зарегистрированный случай «Дай пять» в истории Российской империи.       — Alors! Attends une minute . Если письмо я сам не отправлял, значит, его отправил кто-то за меня. Ещё вчера днём оно было на месте, а вечером у меня никого не было, кроме… Ах вы!.. Ах вы fils de putes ! Только попадитесь теперь мне на глаза!       …А вот случай коллективного:       — Твою ж …! Николай, валим отсюда!       — Согласен!       …был не первым зарегистрированным в истории Российской империи. И уж точно далеко не последним.