Господа офицеры, или Мундир, дипломатия и розовое масло

      Не то чтобы Александр был специалистом в плохих пробуждениях: он никогда не просыпался от пожара или землетрясения, ему не приходилось задыхаться угарным газом или вылезать из-под обвалившейся крыши — да он даже с кровати падал всего пару раз в жизни! И всё же что-то ему подсказывало, что быть выдернутым из сна, потому что кто-то только что расколотил окно в твоей спальне и забрался внутрь, а теперь орёт в ухо и тычет в тебя шпагой — это определённо не та причина, по которой он хотел бы вставать с постели.       За долю мгновения его словно окатило сначала ледяной водой, а потом кипятком, а дальше тело инстинктивно вскочило на ноги, руки выхватили шпагу из ножен, лежавших на стуле, и с силой отбили первый серьёзный выпад. Тёмный силуэт незваного гостя ушёл в тень противоположной стены, споткнувшись о кровать Николая, и Мещёрин едва успел продрать глаза, как Александру пришлось толкнуть его снова, на этот раз, чтобы отпихнуть от него нападающего. Клинки замелькали прямо перед его лицом, и пару секунд ступора он, оцепенев, смотрел на лёгкую и светлую фигуру Павленцова. Александр фехтовал, как бог — в одной ночной рубашке, но со шпагой в руке, и кто-то, пожалуй, даже посчитал бы это комичным, но Николай… Николай всё смотрел и не мог оторвать глаз, потому что Александр был невыразимо красив в своём искреннем, ни капли не наигранном благородстве. Он был красив растрёпанными прядями волос, отливавших в темноте белым золотом, красив разлётом ключиц и сильными плечами, видневшимися из-под сползшего набок выреза, красив хриплым спросонья голосом, который выкрикивал проклятья, но более всего — тем, что в нём уже никак нельзя было увидеть просто парня, заигравшегося в солдатики. О нет, теперь перед ним во всей красе предстал взрослый, храбрый человек, и тот упрямый огонёк в глазах, который порой так раздражал Мещёрина, теперь стал казаться рубинами на дне зрачков, верной печатью высокого достоинства.       Мимолётным озарением пролетел для Николая краткий миг любования Павленцовым, который без колебаний и лишних вопросов защищал их от внезапной опасности, и через пару секунд Николай всё же отмер, рванулся вперёд и, выгадав время, схватил нападавшего за волосы и грациозно приложил его головой о стену. Незнакомец пошатнулся, Александр сбил его с ног и с грохотом повалил на пол, надежно скрутив руки за спиной. Мещёрин же неторопливо зажёг свечу, развязной походкой приблизился к покорённому врагу, который ежесекундно дёргался и изрыгал искусно составленный трёхэтажный мат, склонился над ним и приподнял ему голову мыском, заставляя посмотреть на себя.       Взгляду победителей открылось широкое лицо с высокими скулами, грубоватыми чертами, выдававшими в нём привычку к энергичной мимике, и острыми, злыми глазами болотного цвета, одного взгляда в которые хватало, чтобы понять, что доверять их хозяину нельзя ни при каких обстоятельствах.       — Итак, — начал Николай, потому что Александр всё ещё не мог перевести дух после схватки, — что же у нас тут такое?       Поверженный скривился и ответом Николая не удостоил.       — Зовут тебя как, я спрашиваю? Кто такой, откуда пришёл, кто послал, почему жить надоело?       Александр одобрительно усмехнулся и встряхнул своего пленника, продолжив:       — Давай, рассказывай. Не волнуйся, под трибунал не отдадим!       — А мне трибунала бояться нечего, Максимыч своих не выдаёт, — последовал едкий ответ.       — Ооу…       Офицеры многозначительно переглянулись, а потом Александр передал их добычу наспех одевшемуся Николаю, натянул штаны, накинул мундир и прямо так, не беспокоясь о внешнем виде, вышел на улицу, ведя рядом с собой нападавшего, который так и не назвал своё имя. Мужик несколько раз пытался вырваться, но Павленцов легко перехватывал его руки и одним ловким движением возвращал того в прежнюю колею, а Николай, следуя за ним, уже в который раз за ночь задерживал на нём тяжёлый, слишком внимательный взгляд. Александр выглядел сильным. Черт возьми, Александр выглядел неприлично сильным, как физически, так и морально, когда в распахнутом мундире с торжествующей улыбкой вёл своего пленника по ночным улицам, обмениваясь короткими фразами с изредка попадавшимися навстречу недоумёнными солдатами и временами лихо встряхивая головой, чтобы убрать кудрявые волосы с глаз. Это была победа, а ничто так не шло Александру, как лавровый венец, пусть даже полученный таким странным образом. Он был самым лучшим своим воплощением в такие моменты, и в движениях его проявлялась природная уверенность, а поведение изменялось. Как будто из-под слоёв серого шёлка куколки проявлялись ярко-оранжевые крылья бабочки-махаона.       Кромешная темнота и несколько минут спокойной дороги располагали к размышлениям, и Николай, убаюканный своими ритмичными шагами, лениво примерял в голове роли разных участников событий. Он понял вдруг, что был бы совсем не против оказаться на месте ведомого Павленцовым. Было бы так приятно — подчиниться сильным рукам и слушать, как Александр говорит ему из-за спины что-то уверенное и насмешливое.       Павленцов, словно боковым зрением уловив взгляд Николая, глянул на него остро и бросил такую многообещающую усмешку, что Мещёрин тут же утонул в бездне двойных смыслов, которые можно было за ней предполагать. А Александр как ни в чём не бывало продолжил топать вперёд.       Из обрывков того, что им говорили, офицеры сделали вывод, что поймали они некоего скандально известного Юрку Репейника, чему большинство из их собеседников были несказанно рады. Вернее, мужик, конечно, был подпоручиком Юрием Олеговичем Репейниковым, но давайте по-честному: человек, который ночью вваливается в чужие дома — это не подпоручик Юрий Олегович, это Юрка Репейник. В полку его знали почти все: он был одним из тех, кто пришёл в артиллерию вместе с Крейтером, однако, в отличие от остальных своих собратьев, Юрка за словом в карман не лез и вообще репутацию имел весьма специфическую. Каждый в полку был в курсе, что с ним категорически нельзя играть в карты, драться и пить. Первое и второе — потому что гарантированно останешься либо без кошелька, либо без здоровья (а если очень повезёт, то без обоих), а третье — потому что оно неминуемо приводило к первому или ко второму. Николай и Александр всего этого знать, конечно, не могли, но по тому, с каким злым ликованием смотрели на их процессию встречные солдаты, быстро поняли, что, взяв Репейника под своевольный арест, сделали благое дело не только для себя, но и для всей части.       Николай был приличным и благовоспитанным человеком из высшего света, но когда Павленцов с ноги распахнул дверь дома Терского с таким грохотом, что во всей избе точно не осталось ни одного спящего человека, и с порога крикнул: «Хэй, Терский! Выходи, разговор есть!» — Мещёрин пришёл в нехороший восторг. На переполох из внутренних комнат вывалился всклокоченный Егор Максимович, замер посреди прихожей и так уставился на ночных гостей, что вся последовавшая за этим немая сцена стала напоминать базарную комедию.       Терский переводил взгляд с Александра на Николая, с Николая на Репейника и с Репейника обратно на Александра и одновременно с этим пятился спиной в гостиную, а когда Павленцов окончательно оттеснил его к стене, корнет отточенным чуть небрежным движением вынул шпагу из ножен и приставил её к груди подполковника, не сильно даже заботясь, чтобы его угроза смотрелась убедительно: Терский и так уже был перепуган до крайности.       — А теперь, Егор Максимович, Вы нам расскажете наконец внятно, что у Вас тут происходит, — отчеканил Александр.       — Я… я не понимаю… — Терский запнулся. — Как Вы смеете врываться в мой дом?!       — Вот этот человек, — Павленцов чуть не ткнул Репейника носом в пол, пихнув его Терскому под ноги, — проник ночью в комнату, где спали мы с Николаем Евгеньевичем, и напал на нас со шпагой. Уважаемый Юрий Олегович утверждает, что именно Вы за этим стоите, и оба находящихся перед Вами офицера смертельно жаждут услышать объяснения.       Терский смешался. Кажется, его склочная натура хотела уже было скрыть свою растерянность за нападкой, но упирающееся в грудь остриё шпаги его переубедило, и он принялся за оправдания:       — А-александр Георгиевич, Александр Георгиевич, Вы только не гневайтесь! Всё не должно было так получиться.       — Однако получилось.       Жёсткость и насилие для Павленцова не входили в число любимых методов решения конфликтов, но он твёрдо понимал, что в ту конкретную секунду отстаивает не только свою честь, но и честь своих товарищей, а потому был непреклонен.       — Он перестарался просто, у меня и в мыслях не было!       — Нет, господин Терский, не переносите с себя ответственность на услужливого и недалёкого человека, который, кроме того, ниже Вас по званию. Именно Вы в ответе за приказы, которые получают Ваши подчиненные.       — Да он должен был всего лишь вас припугнуть, — пробормотал Терский.       — Припугнуть?!       Николая чуть с ног не снесло волной ярости, прозвеневшей в голосе Александра, и он совершенно некстати понял, что хочет его. Вот такого, взвинченного и сильного, уверенного в себе, знающего своё дело, сверкающего чистотой помыслов, умом и огнями в глазах на фоне пыльной и тёмной комнаты, в которой живут и, наверное, испокон веков жили такие же пыльные и тёмные люди. А главное — Павленцов его, Николая, безоговорочно брал себе в союзники, он считал его равным, он его одного ставил рядом с собой против всех остальных людей в том обществе, в котором они находились — в тот момент это ощущалось особенно остро. Они с Александром были разными, почти диаметрально противоположными, но в то же время они были из одного мира, и Николай чувствовал, что нашёл земляка, нашёл точно такого же, выбивающегося из общего мрака жестокости и невежества, готового противостоять им, и эта исключительность объединяла похлеще любых романтических или дружеских связей. Словно они вдвоём были единственными людьми, знающими русский, в целом городе немцев или австрийцев.       И да, Николай хотел его. Хотел, чтобы Александр его точно так же подчинил своим невозможно прекрасным рукам, чтобы вёл, чтобы окружил уверенностью и открытостью, залил до краёв золотым огнём, который нёс в сердце.       Хотел, чтобы Александр его точно так же крепко держал за стянутые за спиной руки и прижимал к полу, и шептал на ухо пошлости, отчаянно краснея скулами.       Впрочем, ладно, последнего Павленцов, слава богу, пока не делал, но в остальном демонстрировал такой запал, что всем в комнате было кристально понятно, кто здесь хозяин положения. Честно говоря, Николай даже не подозревал в нём таких способностей. А Павленцов тем временем продолжал:       — Припугнуть. То есть Вы действительно считаете, что нас испугал бы какой-то олух со шпагой?!       Николай улыбнулся про себя: слова Терского серьёзно задели в Александре чувство собственного достоинства, а значит, подполковнику уж точно не поздоровится — такого корнет не прощал.       — Я не знал! Вы должны были уехать, Вы тут только мешаете!       — Да с какого чёрта Вам вообще пришла в голову такая глупость?!       — Он… Он мне доложил, что—       — А, значит, этот поганец ещё и наушничает!       — Он доложил мне, что Вы хотели выкрасть Талимина!       В избе как по команде повисла тишина — все звуки будто отрезало. В глухой пустоте пару раз, словно в насмешку, ухнула сова. Александр сделал шаг к Репейнику.       — Какого. Ещё. Талимина?! Говори. — Павленцов развернул ничего уже не соображающего пленника к себе лицом и требовательно встряхнул его.       Репейник презрительно выплюнул:       — Вы были в тюрьме. Я знаю, Семёнов говорил.       — Мы, кажется, не давали ещё повода считать нас за предателей, — подал голос Николай, которого оскорбило такое предположение. — Мы приходили туда не для того, чтобы помочь Талимину сбежать.       — А для чего ж ещё?       — Не твоего ума дело, — отрезал Александр. — Подслушал сплетню, донёс о том, чего не знаешь, надоумил своего командира сделать подлость, а сам и рад шпагой помахать, да?       Репейник не ответил, только прошипел послание к дьяволу.       Павленцов и Мещёрин задумчиво переглянулись, едва заметно кивнули, а потом Александр выглянул на улицу вместе с пленником и кликнул двух рано вставших знакомых солдат, чтобы передать Юрку им на руки, объяснив, что это дело срочное и важное для них самих же. Николай тем временем подошёл к Терскому, который так и не встал с пола, и протянул:       — Значит так, Егор Максимович. Вы и сами знаете, что нарушили все мыслимые и немыслимые правила, но судить Вас будем не мы, а те, у кого есть на это законное право. Поэтому сейчас лучше просто покажите мне тот документ, ради которого Вы устроили весь этот балаган.       — Документ?.. — Терский на две долгие секунды сделал такие глаза, точно Николай только что пересказал ему все подробности того, как подполковник неделю назад поехал к своему другу в соседнюю деревню, напился там и перепугал своим дебошем три улицы, хотя знать об этом мог только он сам да тот мужик с вилами, который сгонял его со своей крыши. — Нет никакого документа!       — Перестаньте упрямиться. Я же прекрасно знаю, что он лежит у Вас в столе в верхнем ящике, уже написанный и перевязанный красной лентой — Вы ждёте теперь только подписи Крейтера, чтобы он вступил в действие.       Терский впал в суеверный ужас и начал вопить что-то про то, что ни о какой бумаге он слыхом не слыхивал и что всеми делами тут Аркадий Генрихович занимается, а с Растопчиным он вообще не знаком и понятия не имеет, при чём он тут.       Услышав знакомую фамилию, возвратившийся в избу Павленцов навострил уши, но Мещёрин его опередил:       — Растопчин уже осведомлён обо всем и готов принять самые решительные меры против того, что Вы тут замышляете.       — Не надо никаких мер! Не надо, ничего мы тут не замышляем, Вы об этом и думать забудьте. Никаких назначений не будет, это всё клевета, клевета!       — Назначение?.. — опешил Александр.       — Вам ли рассуждать о клевете, господин подполковник Терский? Или всё-таки уже генерал-майор? — продавил Николай напрямую.       — Нет, нет, не генерал, прекратите! Не трожьте меня, я ни в чём не виновен!       — Отлично. Я понял Вас, и раз Вам больше нечего сказать, то мы с Александром Георгиевичем откланяемся. И будьте уверены: если до сегодняшнего утра ещё хоть один из Ваших солдат…       Павленцов схватил Николая за руку, прижал палец к губам и глазами указал на окно. С улицы, со стороны дороги, приближался мерный стук копыт, а в сумерках за кустами самой неизбежностью маячила высокая сухая фигура в чёрно-красном генеральском мундире.

***

      Едва заприметив вдалеке ночного (точнее, уже предрассветного) гостя, Николай оставил Александру задорную улыбку и с непонятно откуда взявшейся энергией выскользнул за дверь, на глазах превратившись из меня-разбудили-ночью-пытаясь-убить Мещёрина в я-самый-умный-и-всё-решу-положитесь-на-меня Мещёрина. Александр даже опомниться не успел, но решил дать Николаю спокойно сыграть на его поле, тем более что всё равно кому-то нужно было остаться следить за Терским.       Только сейчас у Павленцова появилось время обдумать всё сказанное подпоручиком, и в голове его начала складываться вполне стройная картина вскрывшегося заговора. Если всё действительно так, как он думает, значит, Николай… Боже, значит, Николай — чёртов гений.       А ещё — весь их план висит на волоске.       Мещёрин тем временем успел уже подойти к всаднику. В седле сидел человек с жёсткой осанкой, резкими чертами лица, ещё не старого, но уже в морщинах, недовольно изогнутыми губами и цепкими глазами мутно-серого цвета, скрытыми за тяжёлыми веками. Крейтер — а это, разумеется, был именно он — издали ухватился за него взглядом и не отпускал до тех пор, пока Николай не приблизился к нему на расстояние, удобное для разговора. Генерал явно намеревался проехать мимо, едва кивнув в знак приветствия, но Николай оказался изворотливее: наклоном головы обозначил желание заговорить и начал первым, не дав Крейтеру удалиться.       — Аркадий Генрихович, доброе утро! Очень рад, что дела позволили Вам вернуться в Вашу часть после долгого отсутствия.       Крейтер медлил с ответом, лишь ещё сильнее поджал губы и собирался, видимо, презрев все правила хорошего тона, остаться на коне, разговаривая с пешим. Николай не смог удержаться и словно невзначай бросил:       — Не утомила ли Вас долгая дорога верхом?       «Долгой дороги» из штаба до артиллерии ему было максимум на час, и оба это знали прекрасно, так что Крейтер намёк понял и, придя в ещё большее раздражение, всё-таки соизволил спешиться, оставив поводья в железной хватке.       — Приветствую, Николай Евгеньевич, приветствую. Вы, я так понимаю, всё ещё не уехали в штаб?       Голос у генерала был сухой, с нетерпеливыми нотами. Он был недоволен заминкой, а Мещёрину предстояла непростая задача задержать его как можно дольше, дав Александру время… Вот чёрт!       Только сейчас Мещёрин понял, что, бросившись на подвиги, он забыл рассказать Александру, что нужно делать, чтобы его задумка была успешной. Оставалось только делать своё дело и надеяться, что Павленцов справится сам. Николай очень на это рассчитывал, и в то же время осознание, что всё в тот момент находилось в руках Александра, оказалось неожиданно приятным.       Успокаивающим.       Николай с готовностью ответил:       — Верно, я взял на себя ответственность остаться в артиллерии ещё на несколько дней, чтобы лично проконтролировать всё… всю эту ситуацию.       Николай намеренно умолчал о том, что работал он вместе с Александром.       — Хорошо, хорошо… — Крейтер задумчиво покивал. — И что же, Терский принял мой приказ?       — Можете быть уверены, Талимин получит по заслугам, — отчеканил Николай.       — Отлично. Давно пора было усмирить эту солдатню.       — Вы абсолютно правы. По правде сказать, меня восхищают Ваши методы работы, — промурлыкал Мещёрин, напустив в голос ровно столько лести, чтобы самому порадоваться своему остроумию, но чтобы при этом его собеседник принял всё за чистую монету.       Пока озадаченный Крейтер в неловкой тишине придумывал ответ, Николай незаметно озирался по сторонам. Вот пара сонных часовых у склада, вот слуга-конюх — ранняя пташка, — вот двое посыльных отправились из части, вот старый ефрейтор чистит свою трубку у тлеющего костра… и нигде, абсолютно нигде не видно Александра. Только бы он сумел!..       — Хм… Что ж, весьма польщён. А скажите, не встретили Вы здесь никого из знакомых?       — Никак нет, Аркадий Генрихович. Признаться, я приятно удивлён, что такое важное дело Вы поручили лично мне.       — Да-да, именно, лично Вам, — произнёс Крейтер рассеянно. Он снова ушёл в себя, и на лице его было написано желание отделаться от Николая поскорее, но Мещёрин вцепился накрепко.       — Нет ли каких вестей из штаба?       — Нет, из штаба вестей нет.       — Странно, а Юрий Олегович передавал мне весьма занимательные слухи.       — Репе… Юрий Олегович? Чёрт возьми, я же велел держать его подальше, — пробормотал он про себя, а вслух ответил: — Будьте уверены, моё слово твёрже. И трезвее. А что же он Вам рассказывал?       Мещёрин, заметив, что ему удалось зацепить интерес Крейтера, продолжил дразниться:       — Если вам угодно, подпоручик вёл себя довольно… странно. Однако мне удалось заметить слова о каком-то новом назначении. А ещё там фигурировал господин Растопчин — генерал от инфантерии, Вы с ним знакомы?       — Я… я не знаю никаких планов на Растопчина! Хватит, мне пора ехать.       Николай наконец заметил Александра через пару улиц — этот силуэт он узнал бы из сотен тысяч. Павленцов рысью спешил верхом и вёл под уздцы второго коня. Мещёрин лишь на секунду пересёкся с ним взглядом, а потом бросился во все тяжкие:       — Нет-нет, постойте, Аркадий Генрихович! Я же ещё не рассказал Вам, что ежели Вам нужно поговорить с Репейником по поводу его назначения на должность генерала, так Вам нужно заглянуть в тюрьму, а если Вас Терский интересует, то заместитель Ваш отсыпается в избе, и документ его тоже при нём, мы его не трогали, даже не подписывали ещё!       Крейтер сделал совсем уж ошалевшее лицо, но даже эта тирада не стала кульминацией: прямо на его глазах к Николаю быстрым шагом подъехал Александр, они обменялись приветствиями и Мещёрин легко вскочил на своего Китежа, к седлу которого уже была приторочена дорожная сумка.       — Алекс, Талимин на месте? Терский готов?       — Конечно! Сдал его нашим, через пару часов оклемается!       Это уже была чистой воды импровизация: когда Павленцов выходил из дома, подполковник был цел и невредим, только запуган до невменяемости (хотя вот о Талимине Александр действительно позаботился: сообщил всем его товарищам, что правда на их стороне и что если они воспротивятся и не станут участвовать в наказании, им ничего за это не будет); однако нужное действие эти слова произвели: Крейтер, растеряв всю надменность, грязно выругался по поводу «двух чёртовых интриганов» и попытался взобраться в седло, от возмущения не попадая ногой в стремя, а Николай и Александр, задорно отсалютовав ему под козырёк, синхронно тронули поводья, и вместе с пустившими коней в аллюр офицерами неслись в рассветный туман переливы звонкого победного смеха, сдерживать который не было никакого желания. Они чувствовали себя нахулиганившими детьми, но уже тогда оба знали, что ту живительную свободу, которую принесло им это утро, они надолго сохранят в сердце как одно из самых ярких воспоминаний, принадлежащее только им двоим.