Бетонные стены старых многоэтажек

Сначала были навязчивые мысли о смерти. Бесконечная лента ярких картинок размазанного черепа и растекающейся крови. Он оставлял на своих руках кровавые следы, почти не отдавая отчета, смутно осознавая бессмысленность этих действий, которые были лишь иллюзией шаткого контроля над собственным разумом. Оставленные шрамы - белые полосы, спрятанные под повязками, напоминание о допущениях слабости и душевного надрыва. Психика, измученная долгой борьбой, в один момент по какой-то неясной причине выбрала новую стратегию и перестала осознавать реальность. Эндрю погружался в состояние, подобное коме. Анабиоз. Его тело продолжало выполнять заученные функции - все те же действия, чередующиеся изо дня в день, заглушаемые действием препаратов, прописанных долбоебом врачом, и противопоказанным алкоголем. Ватная реальность, глухое звучание окружающего мира купировалось где-то в процессе первичного восприятия. Пустые глаза маникена в закрытом магазине, в который не ступала нога покупателя, в разрушенном торговом центре с названием "Жизнь" где-то на отшибе города. Тихий голос, едкие комментарии и чувство отвращение к чужому присутствию рядом. Эндрю как будто смотрел на свою жизнь сквозь экран старого телевизора, от скуки листая каналы. Все было похоже на дурной сон, где он не мог влиять на событие и где ему было ровным счетом все равно на происходящее. Мечтал ли он проснуться? Выбраться из этого томительного кошмара? Услышать надоедливую мелодию будильника? Он сам не знал. Он и сам не знал, когда впал в это оцепенение. Когда привычные приступы ярости превратились в легкую раздражённость и желание уйти. Когда скука заполнила собой все пространство и ничего не могло завлечь настолько, чтоб хоть какое-то время не чувствовать ее. В колонии спорт стал панацеей, Эндрю действительно мог с головой уйти в ритмику движения собственного тела, полностью освободить голову от текущего потока сознания. Ему нравилась та тяжесть после изнурительных тренировок, которые наполняла его тело, та усталость и чувство удовлетворенности, которые длились еще несколько часов. Но в какой-то момент и это утратило свою значимость, что вызвало бурную негативную реакцию у его новой команды (чего стоили только истерики Кевина, которые лишь забавляли и вызывали злобную усмешку, от чего тот приходил в ярость и уходил, громко хлопнув дверью). В попытках найти значимость он давал обещания и цеплялся за тех, кто нуждался в нем. Защищая Кевина, давая ему опору и чувство смутной безопасности, Эндрю на время ощущал себя значимым и кому-то нужным. Отличная сделка. Дело было не в том, что он готов сражаться с мафией и встать стеной за Кевина, он просто дал ему то, в чем нуждался забитый и напуганный заложник, чудом получивший освобождения. Но даже тот, кто доверился ему, не видел или боялся видеть все то, что прятолось за злобной усмешкой и краткими фразами. Он потерял надежду быть понятым и ему казлось, что он давно уже сошел с ума. Еженедельные встречи с Бэтси стали необходимостью. Ее доброта и терпимость сбивали с толку. Он молчал и смотрел на нее в упор, пока она добивалась его расположения. Он не ждал, что кто-то может относится к нему иначе. Ждал, что однажды она рассмеется ему в лицо и заявит о его ничтожности. Но этого не происходило. Эндрю даже желал этого, желал отчаянно и ждал, когда все-таки эта иллюзия треснет, потому что никто и никогда не давал ему тепла и выученное чувство опасности диктавало ему и дальше сохранять дистанцию. Сеанс за сеансом женщина готовила ему горячий шоколад, ставила перед ним его любимые конфеты и ждала. Она не навязывала ему ничего и не ждала от него доверия, а просто была рядом. И это подкупало. В один из сеансов он все же сказал ей несколько слов - поблагодарил сухо за напиток и попрощался. На следующем он курил у окна (предварительно спросив разрешения) и говорил об учебе. С каждым разом темы становились глубже и ему нравилось, что в глазах Бэтси не было жалости. Она неизменно спокойно выслушивала его, задавала вопросы, интерпритировала его слова, облекая их в более понятную для него форму. Он говорил иногда такие вещи, в которых и себе было сложно признаться, иногда пытался ее провоцировать, но реакция оставалась всегда одинаковой - спокойствие и стойкое желание понять, разобраться, помочь. Она стала для него ниточкой, за которую он отчаянно цеплялся, но слово "спасибо" все еще сложно ему давалось. Эндрю последовательно стал больше думать обо всем, раскладывать у себя в голове все по полочкам, категоризировать, обособлять и анализировать. Но реальность все еще была такой текучей и тошнотворной, что иногда он вновь забывался в опьянении. Никогда работа с травмами не идет линейно. Это всегда шаг вперед, два назад. Всегда натыкаешься на что-то, что сбивает твой темп и заставляет вновь и вновь погружаться в состояние безграничного почти животного ужаса, колотящегося сердца и сбившегося дыхания. Психика, которая решила перестать воспринимать не только боль, но и всю жизнь в целом, ставит под прицел собственную уязвимость, пытаясь сделать это свойство своим главным врагом, а поэтому уничтожает всякую попытку вмешательства накорню, это и вызывает главные трудности. Постоянное ощущение топтания на месте и полной обреченности. Эндрю, хоть и чувствовал некоторое продвижение, все еще не мог заставить себя воспринимать окружающую его действительность. А потом появился он. Джостен, скрывающий себя за масками и тишиной, не мог уместить себя за выстроенными стенами лжи. Его буйство пробивалось и он отсвечивал, бил по глазам этими яркими вспышками, вызывая какое-то смутное чувство заинтригованности - "что на этот раз ты выкинешь?" Интерес, доселе забытый и скрытый в Эндрю, неожиданно пробудился, вызвав волну паники и злости на нового сокомандника. Он чувствовал от него угрозу, что-то потенциально опасное, но при этом это выводило его из скуки и заставляло переключить внимание на что-то помимо той бесконечной бойни в собственной голове. Эндрю был одержим этой тайной, провокациями и силой желал узнать правду, но Нил не поддавался и от этого становился еще более интересным. Нил был невыносим: игра затягивалась, а чувство не отпускало. Эндрю злился на него, на себя, на команду, на весь мир, потому что никто не давал ему ответов. Сон не может быть таким разным. До боли пугающим, пустым, а вместе с тем таким теплым, радостным, от него он отказывался, закрывая глаза, вдыхая дым сигарет. Сидеть на крыше и смотреть на эту высоту, отрывающую от всего земного, от всего, что когда-то причиняло боль. В бетонных стенах домов нет злости, что есть в людях. И Эндрю делил эту тишину лишь с быстро кончающимися сигаретами, а потом с Нилом. Он посвятил его в это таинство бетонных стен и черных окон, свежего воздуха и ночной тишины. Что-то в этих встречах на крыше было сокральное, никому недоступное, до боли личное и успокаивающее. Ребенок, который никогда не ощущал любви и заботы, взрослый, который отдергивается от любого касания, но хочет как кот ласковый, прижаться побитым боком к руке протянутой, издавая мурчание, заглянуть в глаза так доверчиво; от этого внутреннего разногласия физически больно. Синдром отмены, затуманненые воспоминания ужасов больницы и лишь одна мысль, пробивающаяся сквозь эту дымку сознания - он там и он жив. Живот скручивает неизвестным чувством - волнение и страх за другого. Недопустимое чувство. До чего ты докатился? Эндрю истирично смеется и закрывает лицо руками. Недопустимо. Невозможно. В порядке ли он? Не сделал ли очередную глупость? Или свалил, когда появилась возможность? Конечно, ушел без оглядки, ведь его ничего не держит. Забудет все, заметет следы привычным образом, сменит имя, спрячется там, где его никто не найдет. А что делать с пустым местом, оставленным этим чудиком, мученником и смертником, ставшим до предельности близким, подарившим надежду и скрывшемся в тенях, оставленных теми самыми домами, которые они рассматривали ночами? И вновь это чувство, когда реальность перестает существовать и вот он вновь смотрит в глаза псам, готовым разорвать его существо бесследно. Черные огромные псы, охраняющие его сознание - он придумал их, чтоб не смотреть в темноту. И они опасно рычат и подносят зловонные пасти к его лицу, отражающему отчаяние. Он закрывает глаза - забыть те образы и мысли, считает до десяти, но все еще страшно. Но он не убежал - остался, тянется к Эндрю, смотрит так доверчиво и виновато, как собака побитая, ходит кругами, поджимая хвост и просит прощение глазами. Он все понимает и ему тоже страшно. И Эндрю дает ему (или себе?) шанс. Он слишком осторожен и строг с собой. Сохраняет дистанцию. Бэтси на быстром наборе и в ночи ей поступают звонки, где сдавленный голос шепчет ей безумные признания. -Не бойся упасть, Эндрю, ты не можешь жалеть себя вечно. Ты справишься с этим, ему это необходимо также как и тебе. И он падает. Он подпускает к себе Нила, на собственных условиях, медленно, но нежность, которая так ему несвойственна и которая так долго не могла найти выход, наконец находит себя в движениях пальцев, скользящих в рыжих волосах, в мягком голосе, и в касаниях легких, почти неуловимых. И Нил согласен на любые условия, лишь бы видеть легкую улыбку и мягкий взгляд, по минному полю ступать, одергивать себя и чувствовать это спокойствие, которые приходит рядом с нужным человеком. Теперь он не хочет просыпаться. Даже если это сон, даже если ему все это привидилось, оно не должно заканчиваться. Он прижимается к Нилу, ощущая в собственных руках биение жизни, под сердцем его - сердце, улавливающее этот же ритм, сбитое дыхание, но не от паники, а от поцелуев. Нил проводит руками по спине, все еще осторожно, одними подушечками пальцев, вырисовывает узоры и сопит на ухо, щекочет волосами шею и улыбается. Эндрю не видит его улыбки, но чувствует ее, улыбается в ответ и прижимается сильнее. Тихие вечера в пустой комнате, старые фильмы и излюбленные споры. В созданном мире они оба могут побыть детьми - открытыми, шумными, поедающими мороженое ведрами и улыбающимися друг другу. Такими, какими им запрещали быть взрослые и они сами, когда выросли. Они не любят слова, обозначения и ярлыки. Слова лишь сотрясают воздух, на уровне острых ощущений это нечто большее. Триумфальная победа лузеров-аутсайдеров становится плевком в сторону давних врагов, рейтинги которой моментально падают. Команда в экстазе, почти сумасшествии. Эндрю ищет глазами Нила, знает как важна для него победа в финале, как важно ему поднасрать ублюдку Рико, но не находит и что-то внутри отчаянно скребется, тревога заставляет его виски пульсировать и он озирается по сторонам - безрезультатно. Нил пропал. Бесследно почти, но сумка осталась и лучше бы он убежал, оставил их всех, скрылся и поступил так, как привык поступать. Эндрю хотел бы лучше ненавидеть его, чем оплакивать. Его трясло, он не мог разобрать эмоций и не хотел этого делать. Он сходил с ума, не понимал, что делает, видимо кричал и лез в драку - он не помнит. Дурной сон, страшный кошмар, он сейчас проснется, увидит его, сидящего на диване и смотрящего матч без звука, чтоб не мешать. Но проснуться не получается. Голова тяжалеет и что-то удерживает его рядом, сковывая движения. Безотчетность действий, эмоции, чужеродные и страшные, заполняли его целиком, он забывал дышать и ему казалость, что лопнет голова или он весь целиком, но его тело не выдержит такое. Ненависть жгучая, направленная на себя - за то, что допустил все это. На него - за безответственность, игры со смертью и то, что смог приручить. Воздух замерзает. И его обещания, шепотом произнесенные перед игрой, улыбка и лоб, которым он упирается в его плечо, а Эндрю гладит его по волосам и произносит что-то в ответ, смутно осознавая, что это их последний разговор. Он крутит его в своей голове бесконечно. Пока Ваймак не входит в дверь его комнаты, без слов становится понятно, что все конченно. Нила Джостена больше нет. И хочется верить, что никогда не было. Или что все это ошибка - он обязательно найдется, просто затаился где-то, ждет безопасного момента. Но Эндрю честен с собой. Музыка абсурда без порции сути. Мольба, адресованная кому-то, кто тебя никогда не услышит, отчаянное воздаяние тому, кто ничем не может помочь, разрыв плоти и сущности. Он в последний раз подымается на крышу, смотрит на эти безмолвные стены и достает последнюю сигарету из пачки.