Toujours sale

Смиренно голову склоняя,

Я жду причастия,

В душе

На свет беспечно уповая,

Что осветит мне путь во тьме.

***

— Да безмятежны души невинные будут в Раю. По воскресеньям на завтрак им давали пшёнку. На молоке, с ягодами и сливочным маслом. А ещё повариха щедро плескала в чайные чашки какао. Сладкое-пресладкое, пусть и едва ли крепкое. — Да не посмеют козни дьявольские свить гнездо в сердцах наших. Миссис Дутфэлл говорила, что за столь щедрый завтрак им нужно благодарить Господа и церковь Святой Бернадетт, а потом они складывали руки перед собой и склоняли головы в утренней молитве. — Да дарует Господь нам благоденствие за жизнь нашу скромную, полную труда праведного. Приютские читали молитву механически, после недели овсянки они поскорее хотели приняться за вкусный завтрак. — Мы молимся за души тех, кто страдает более всего. Джонатан Иден, да сама миссис Дутфэлл были единственными в трапезной, кто действительно был сосредоточен лишь на молитве. Оттого Джонатан был любимчиком миссис Дутфэлл, и оттого же остальные дети его ненавидели. — Мы веруем, что надежда великой жертвы всегда будет освещать наш путь. Впрочем, едва ли его это беспокоило. Успокаивающий настой, что он пил каждый день по настоянию врача, заглушал все эмоции. Радость, гнев, страх, всё что могло спровоцировать демонов в нём растворялось в безмятежной водной глади настоя. — Во имя Всеотца, смотрящего с небес. Миссис и настоятельница Брунгильда говорили, что это демоны. Демоны захватывающие его тело, заставляющие желать крови. Крови, боли, чужих криков. Чужого страха. Потому что если боятся значит не предадут. Он не знал, откуда бы в его голове взяться таким мыслям, и наверняка поверил, что это действительно демоны, которые растревожили его сознание грехом, да только мысли его уже тогда были идеально выстужены и превращены в ледяные статуи — неподвижные и идеально ясные. Они точно не были растревожены чем-либо. Так же как и всегда, с тех пор как он обрёл человеческое сознание. — Во имя Иисуса, умершего за наши грехи. Впрочем ни Миссис, ни настоятельницу не интересовало его мнение. Ребёнок, неразумный и глупый, вот кем он был, и все попытки объяснить им правду не увенчивались успехом. Лишь взгляды Миссис полнились жалостью, а настоятельницы — решимостью. Они его не боялись, а оттого не слушали, оттого решили провести ритуал изгнания демонов, оттого причинили ему боль. Джонни едва не прервал молитву, до того сильным было желание прикоснуться к груди, проверить, что там рубашка, скрывающая шрам, а не развороченные внутренности. — И во имя Марии, подарившей истинную жизнь. Они не боялись его, они ему не доверяли, но, увы, они были властью. Одно их слово, и жизнь его превратится в кошмар. Одно их пожелание, и он умрёт во время изгнания демонов, похоронят его на заднем дворе, среди тонких стволов яблонь, да забудут. — Аминь. Стоило последнему слову раствориться в воздухе, как воцарилась тишина. Похожие на гончих, что только и ждут команды хозяина, дети прожигали воспитательницу нетерпеливыми взглядами, но Джонатан продолжал сидеть сложив руки и едва слышным шёпотом продолжая свою молитву. Он никогда не читал молитвы вместе с остальным звонким хором голосов, а миссис Дутфэлл никогда не упускала возможности поставить его другим в пример. Безусловно только после того, как он поднимает голову и положит руки на колени. Так было всегда. Он отличался от них, он был другим, и никогда не случалось такого, чтобы он встал с остальными в один ряд. Потому что, он был гораздо лучше, правильнее них. Ведь он был владельцем, поистине человеческого сознания. — И я, раб божий Джонатан, клянусь, о Властитель мира, что исполню свой долг, как мне и положено. Когда он понял, что весь мир вокруг лишь ширма для лжи и обмана, его посетило прозрение, великое знание! Это не он демон, это они дьяволицы. Это их сознание растревожено грехом и превращено в бушующий шторм, а не его. Это их души изгвазданы в сатанинской грязи. И в том его предназначение, его предначертанная судьба, оковы которой он всегда чувствовал — очистить мир от скверны. Перекроить его в то, что Господом задумывалось изначально — безгрешный мир, наполненный любовью. И для того ему нужна была лишь сила. Или вернее… Развить свою силу. — Во имя твоё, о отче мой. Силу, которую он ощущал всегда. Она окутывала его шлейфом тепла в морозные ночи. Она делала его кровь на костяшках бешеной Линдон багровым кипятком, что прожёг её кожу практически до костей. Иногда она была совсем другой — светилась мягким блеском в особых местах, и если их получалось вскрыть, то можно было найти интересные тайники, полные всяких странностей. У него пока были возможности баловаться с силой, выращивать цветы рядом с качелями на дереве, запирать свой шкаф так, чтобы в него не посмели заглянуть, или подправлять память Миссис, получая на пару ложек настоя больше, чем надо. Но ему нужно было стать ещё сильнее. Чтобы даровать Господу нормальный мир, таким каким он его создал, таким каким он должен быть. — Во имя Марии, дарующей благоденствие жизни. Конечно люди наверное будут умирать в процессе, но ничего, если он вернёт их жизни после того, как они осознают всю грешность и кошмар Адских пустошей, сделать их воистину послушными детьми Бога не составит труда. И он будет трудиться ради Рая. До тех пор, пока он обладает человеческим сознанием. — Аминь.