Поговорим?

Олег ушел. Собрал вещи и ушел. Насовсем. Они поссорились. Ее тревожный контроль наткнулся на гранит его свободолюбия. Не в первый раз. Но последний. Она упрямо гнула свою линию. Он не хотел уступать. Из того же упрямства. Он вышел из себя, а она смотрела на него своим тяжелым, недобрым взглядом, поджав губы и уже не говоря ни слова. А внутри все дрожало. Когда он собирал вещи, она закрылась в ванной. Оползла по двери на пол, уставившись в одну точку, стараясь не слушать его шаги, и, как утопающий цепляется за спасательный круг, цеплялась за пустоту, до боли распиравшую грудь – лучше уж ничего не чувствовать, чем позволить слезам и панике захлестнуть себя. Потому что она их не переживет. Если она сейчас начнет рыдать, то будет рыдать, пока не останется сил. Пока она не иссохнет от слез до смерти, надрываясь уже пустыми всхлипами. Если она позволит себе осознать, что произошло, его непоправимость схватит ее ледяными пальцами, заморозит грудь и голову, а паника накинется сверху и будет убивать рассудок невыносимым ужасом, попутно выжимая из тела воздух до тех пор, пока она уже не сможет сделать следующий вдох. Пока сжимающийся в груди белый карлик истерики не разорвет ее взрывом, не выдержав напряжения, в конце превратив ее в черную дыру. Но смерть уже случилась – выстрелом хлопнула входная дверь. Все разделилось на «до» и «теперь». Теперь она, с широко раскрытыми от ужаса глазами, стараясь ни о чем не думать и лишний раз не дышать, выползла из ванной и, медленно поднявшись на ноги, побрела искать самый крепкий в доме алкоголь. Потом она позвонит Лере и будет ей мертвым голосом говорить, что Олег ушел, что поругались, что … всё. И будет пить прямо из горла и не закусывая, не слушая, что Лера будет ей внушать – он ли козёл или она сама виновата. Не важно. Будет просто слушать ее голос – лишь бы не одной сейчас. Одна она на стену полезет. Точно с ума сойдет. Упившись, она уснет на диване, а завтра… Завтра начнется мрак и режим робота. *** Неделю они не разговаривали. Она злилась на него. Не хотела приползать первая. Думала упрямо о том, что все мужики в итоге – тупые козлы, и думать умеют только о себе. Инфантильные дебилы. И Олег оказался ничем не лучше. А если даже такой, казалось, надежный, теплый, спокойный Олег оказался упрямым и тупым, то надеяться точно больше не на что. Лучше, красивее, горячее него уже точно не найдется. От мысли о его крепких, согревающих объятьях, в которых она чувствовала себя как в домике, но которые теперь стали воспоминанием, на глаза наворачивались слезы. В среду, придя домой с работы, она поняла, что он заходил, пока ее не было, и забрал вещи. Боль черной отравой растеклась по телу. Она опустилась на пол, чувствуя, как солнечное сплетение превращается в тугой узел, как дыхание становится необязательным – психика пытается ее защитить, отгораживается, собирается, чтобы не дать ей рассыпаться песком из стекла. Потому что… Ни сообщения… Ни записки… Ничего! Они теперь… хуже, чем чужие. Надо еще бухла купить – Олегов вискарь почти закончился. Олег тоже злился. В среду заехал забрать оставшиеся вещи, пока ее не было дома. Он не хотел с ней видеться. Точнее, боялся. Потому что опять будет выяснение отношений. А ему уже от одной мысли – тошно. И еще неизвестно, чем оно закончится. Она начнет плакать, и он не будет знать, что делать, потому что, ему станет ее жалко, а он был уверен, что теперь это наверняка будет просто манипуляция. Он не отдавал себе отчет, что на самом деле гораздо больше боится, что она плакать не станет. Не звонит, не пишет. Стоя с сумкой на плече посреди пустой квартиры, которая еще несколько дней назад была домом, а теперь казалась серой и больной, он подумал: «А, может, нахер выпендриваться?» Но, вспомнив жесткий, презрительный взгляд, сказал вслух: - Нахер! Пусть кому-нибудь другому мозг выносит. И ушел. За неделю он связался со знакомыми ребятами. И в понедельник уже летел в Сирию на контракт. На шесть месяцев. *** Бухать в любое свободное время вошло в привычку. Хотя как раз свободного времени она старалась оставлять себе как можно меньше: брала всю работу, что предлагали, ходила на все тусовки, куда звали. Много шутила, болтала, широко улыбалась всем вокруг. Только глаза оставались пустыми и не видели никого, и ненавидели всех, потому что они – не он. Потому что, когда заканчивалось занятие и расходились приятели, ей хотелось сдохнуть с этой улыбкой на перекошенном лице. Потому что она сама себе была не нужна – безмозглая, эгоистичная идиотка. И ни Лера, ни психолог – никто не мог ее в этом разубедить. После злости на Олега пришла злость на себя: он был прав – он ушел, потому что она его достала. Ей не хотелось ни с кем это обсуждать. Слушать уверения, что «это он – мудак» и «свалил и хер с ним», ей было противно, и она пропускала их мимо ушей, глядя в пустоту. Слушать, как она сама виновата, и осознавать последствия собственной дурости – было тошно, спасибо, она и без вас знает. Транквилизаторы помогали спать. Антидепрессанты – встать утром с кровати и потащить тело по маршруту. Но смысла в поддержании жизнедеятельности не прибавилось. - Вы пробовали с ним поговорить?.. Она пробовала. Недели через две не выдержала и написала в вотсап: Привет Поговорим? Звонить она боялась. Боялась услышать его голос, и что разрыдается в трубку. И что голос у него будет холодный. И что, если она и осмелится что-то сказать, это будет до тошноты позорный разговор. А потом она помрет от ужаса. … и что он ее пошлет. В ответ она не получила ничего. Отправил в черный список. Или просто игнорировал. Она чувствовала, что ее ценность как человека – равна нулю. Откуда ей было знать, что сначала он был без интернета. А потом и вовсе потерял телефон. А ларьков МТС посреди разбомбленной пустыни не стояло. *** Он ловил кайф, вернувшись: адреналин гоняет кровь, мужская компания, настоящие игрушки, от которых «смари, как щас ебанет!», а бонусом – солнце вместо питерской слякоти. Правда, бонус быстро превратился в минус, ну да не привыкать. И без телефона – забытое чувство воли, когда не на вечном крючке у всех. Ловил кайф, пока не словил глюк. Во время боев за какое-то село он наткнулся на тело девочки-подростка. Понятное дело, что здесь все женщины были «восточные», хотя они их особо и не видели, а многие и вовсе закрывали лицо. Но общие черты девушки так напомнили ему Эсме, что в первое мгновение он застыл, вытращив глаза. Тут же пуля по касательной обожгла плечо. «Вот так убьют, и помириться не успеем» - мелькнуло в голове одновременно с осознанием, что это не она, зато он сейчас легко может присоединиться. - Поварёшкин! Охуел, ворон считать??!!! – орал Вадик, за шиворот утаскивая его в укрытие. Весь день потом было не по себе. Но на завтра они попали в такое пекло, что девушки – и мертвые, и живые – быстро вылетели из головы. Первым делом – самолеты, как говорится. Особенно, когда они пытаются тебя убить. Месяца через два их отряд снова оказался на побережье. Олег сидел курил, подпирая стену какой-то разбитой халупы, и смотрел, как солнце играет на синей воде. Ему уже осточертел этот контракт. Эта чертова пустыня. Это палящее солнце. Игры в Рэмбо. А главное – становилось не очевидно, с кем и за что он воюет. Эсме была против любой войны и не хотела, чтобы он в них участвовал. Это, отчасти, служило причиной их ссор. И это, отчасти, стало причиной, по которой он так быстро сюда приехал. Глядя, как барашки набегают на песок, он вспомнил их отпуск на море. Волны так же набегали и широко растекались по песку. Эсме в широкополой шляпе и своих дурацких очках, которые, кажется, вообще никому кроме нее не нравятся, прыгала в кучерявой пене и тонкой, убегающей вуальке воды. Стройная, длинноногая – она могла рекламировать соблазнительные купальники, но предпочла образ лягушки-мутанта, плоско шлепая по воде босыми ногами: коленки согнуты, попа отклячена, одна рука аристократично придерживает шляпу, вторая – равновесие. Когда лягушка прыгнула-шлепнула три раза подряд, Олег, наблюдавший с подстилки, захохотал, вскочил и, набегу подхватив ее за талию, под визги уволок в девятый вал. Шляпа слетела и поплыла, очки смыло. Олег получил пяткой в грудь. Смешно ругаясь, Эсме поплыла догонять очки, а он нацепил шляпу и махал болтающимся на волнах очкам, громко желая им счастливого плавания в Турцию. Поймав очки, Эсме вернулась и отхлестала его мокрой шляпой. А потом целовала так, что после пришлось устроить заплыв, чтобы прилично было на берег выйти. Дурацкая шляпа потом скукожилась, за что он получил звание «Придурок Года». Ему нравилось ее дразнить. А ей нравилось на него ругаться. А потом они целовались, весело рыча и кусаясь. Глаза у нее блестели так же, как это солнце на воде… Да блин! Она одна такая была! Смешная. Сладкая. Ласковая. Красивая. Горячая. Какого хера он ушел?! Да потому что мозг выносить она тоже умела, как никто. Ну и подумаешь. Теперь, спустя несколько месяцев, на расстоянии нескольких тысяч километров, когда вся жизнь была – вот этой секундой, а следующей могло и не быть, их ссоры и причины этих ссор казались полной чушью, пустой тратой времени. Зато как сладко было лежать в обнимку. Или пошутить глупо – а она смеется. А потом мягко обнимает сзади, прижимаясь щекой к спине, пока он, растаяв, пытается не спалить омлет. *** «Лето, как сон, прошло, Он не водил в кино…» Он никуда больше не водил. Он вообще просто исчез, как будто и не было никогда, оставив по себе фантомную боль. На полгода. А потом в один день в конце августа Дзынь… Привет Ты как? Можно я зайду? …. Можно *** Он стоял на пороге – весь заросший, очень загорелый. Вид у него был такой неожиданный, что Эсме просто смотрела, открыв рот. - Я.. это… вот – привез тебе… - неуверенно улыбаясь, он протянул ей коробку. Набор восточных сладостей. Коробка вся в арабской вязи. Она чуть кивнула и впустила его в квартиру. - Слушай, .. я… Блин, да что сказать-то? Он чувствовал себя последней сволочью, видя, как Эсме стоит, закусив дрожащую губу, и ковыряет ногтем наклейку на коробке. Как будто котенка пнул, блин. Только не плачь! Не плачь, пожалуйста! Но слезы все равно предательски потекли, несмотря на зажеванную губу. Олег растерянно смотрел на нее, не зная, имеет ли теперь моральное право подойти и обнять, как, не задумываясь, сделал бы раньше. Но она, глядя в сторону, глубоко вздохнула и утерла слезы плечом. Молча, подошла и, не поднимая глаз, осторожно уткнулась лбом ему в грудь, шмыгая носом и все пытаясь отогнать слезы. Он облегченно выдохнул и крепко-крепко обнял ее, горячо целуя в макушку. Коробка, которую она продолжала сжимать в руках, ткнулась ему под ребро. Он забрал ее и откинул на тумбочку. - Я, короче, дурак, - сказал он, снова пряча ее в своих объятьях. Она прижалась к нему, вся съежившись. - Я тебя отпустила, - сказала она тихо, сжимая пальцами его футболку, боясь, как бы он снова не исчез. - Давай поедем на море? – предложил он макушке. – Выгуляем твои очки? Макушка хихикнула.