Мокрые

— Саша,— пауза для того, чтобы потрогать воду, льющуюся из душа в руках Питера, — сделай воду чуть прохладнее. Кивнув, скорее для вида нежели в знак согласия, Саша деловито тянется рукой к смесителю, выкручивая ручку с горячей чуть вправо, ближе к минимуму. — Так нормально? — спрашивает с долей скептицизма, направляя душ на Мишу. Москва, проверяя, вновь касается воды, а затем, блаженно прикрыв глаза, делает шаг навстречу струям, более не обжигающим нежную, не привыкшую к резким перепадам температуры кожу; струям, которые в ещё не прогревшемся помещении ванной комнаты являются спасением от холода, мимолётно касающегося нагого тела. Питер, не желая жертвовать своей долей тепла, закрепляет душевую лейку на держателе, позволив тёплой воде легко (напор совсем несильный) омывать их обоих. После этого Саша притирается к Мише почти вплотную и в попытке отогреться кладёт освободившиеся замёрзшие руки на крепкую грудь Москвы, машинально начиная поглаживать его рельефные мышцы ледышками кончиков пальцев. — Аах... — рваный вздох, — Саш, ты как лягушка! — от неожиданного прикосновения Миша мгновенно распахивает глаза и машинально пытается уйти от обжигающих холодом касаний. Однако в следующий миг, противореча своей же реакции, он перехватывает тонкие запястья, заключая в плен широких ладоней, и прижимает ещё ближе к своему телу, делясь столь нужными крупицами тепла. Саша же, пропустив мимо ушей Мишин возглас, не оставляет без внимания его жест, ловко переплетая пальцы одной руки с пальцами Москвы и мягко тянет их сцепленные ладони на себя, запечатлевая нежный поцелуй на тыльной стороне Мишиной. Затем, переместив пальцы другой руки, ранее покоившейся на теле Москвы, на его запястье, легко поддерживает, поцелуями переходя на изящные пальцы, на которых в повседневной жизни ярко переливается золото колец. Вообще Миша и Саша проснулись не многим больше часа назад, однако вместо того, чтобы ещё несколько часиков понежиться в тёплой и мягкой развороченнной постели, они, ленные и помятые после сна, решили вместе сходить в душ. Хотя так-то всё решил Москва: внезапно подскочив с нагретой от двух тел кровати (Солнце встало. Птички встали. И нам пора вставать), он схватил полотенце и заявил о том, что собирается помыться, но при этом, остановившись в дверях, успел бросить многозначительный взгляд в сторону кровати, на которой лежал Саша, недовольный тем, что его так нагло покинули. А Александр вообще-то — мальчик умный, и намёки считывает моментально, поэтому не найдя в своей голове аргументов против приятного времяпровождения со своим партнёром (по совместительству лучшим другом; возлюбленным, наконец-то), встал с кровати, тем самым выразив негласное согласие на молчаливое предложение. — Согрелся? — взгляд Москвы сначала падает на замок их рук, потом облизывая тонкие запястья ползёт выше, постепенно медленно поднимаясь к лицу Саши, обрамлённому клубами пара, и заканчивает путь, встретившись с блестящими после недавнего пробуждения глазами. — Не до конца, — установив зрительный контакт и выделив пару секунд на анализ собственных ощущений, Питер хитро улыбается и, продолжая смотреть на Мишу, показательно вновь тянет его руку к своим губам. — Но уже лучше. — Что ж ты прилип к моим рукам? — спрашивает с напускным недовольством и с затаившейся на дне глаз плохо скрываемой любовью. — Красивые, — на секунду отрываясь от своего занятия, довольно прищуривая глаза, игриво мурлычет Саша. — Ничего не могу с собой поделать... Вероятнее всего, даже сам себе Саша не сможет объяснить непреодолимую тягу к чужим рукам, — хейрофилию, если уж выёбываться, — а если точнее, не к любым, а к одним вполне конкретным. По сути эталоном прекрасного Мишины руки являлись только в сознании Питера, для остальных же оставаясь самыми обычными ладонями с самыми обычными пальцами. Но а Саша каждый раз аж слюной захлёбывается, лишь смотря на то, как _изящные_ руки что-либо делают, и желательно если это "что-либо" включает в себя взаимодействие с телом северной столицы. Мишины руки хотелось обласкать: мягко поцеловать выпирающую косточку на запястье, далее языком провести по длинной линии жизни, губами обхватить холм Юпитера (или же он называется холм Марса — Саша не силён в хиромантии), потом кончиком носа мазнуть по указательному пальцу, затем... — Мы мыться собирались, — с долей сожаления протягивает Миша, медленно освобождаясь из хитросплетённого узла Сашиных рук. Саша позволяет себе недовольное цоканье, однако в следующий миг приходится проглотить все свои претензии, — Миша, потянувшись за гелем для душа, стоящим на подвесной полке за спиной Питера, ненароком вжимается в него — кожа к коже. Наверное, именно так ощущается прикосновение к оголённым проводам — Сашу самого будто ударило 220-вольтным разрядом тока, когда рельеф чужого тела ладно приник к его рельефу. Однако соприкосновение не длится долго, через миг Москва отстраняется, разорвав импровизированную электрическую цепь, и, открыв гель, выливает пару капель на мочалку, растирая их до густой пены. —Поворачивайся, — хитрая ухмылка,— потру тебе спинку. — А больше ничего потереть не хочешь?— закатывает глаза, но просьбу выполняет. — Всего тебя вымою, — Миша позволяет лёгкой озорной улыбке коснуться своих губ и многообещающе мажет взглядом, в котором бесы пляшут, по шейным позвонкам Саши. Мытьё Петербурга явно можно отнести к списку любимых хобби Москвы. Как же охуенно выглядит то, как Саша отзывчиво тянется и прогибается под ненавязчивые касания мочалкой, от приятных ощущений прикрывая глаза и едва ли не начиная урчать как разнеженная Нева, которая от редкого прилива любви к хозяину умещается у Питера под боком, требуя ласки. Саша ведь всегда такой был — чувствительный и отзывчивый, как впрочем и Миша. И хотя чрезмерная чувствительность в прошлом принесла им много проблем, но наедине друг с другом эту особенность даже с натяжкой нельзя назвать минусом. Ведь помимо того, что неприятные ощущения по сравнению с теми же людьми проявляются более ярко, это работает и в обратную сторону — наслаждение также сильнее в разы. Саша словно по заученному сценарию, как только мочалка прикасается к оголённому плечу, зажмуривается и протяжно выдыхает, отклоняя голову вбок, всем своим видом показывая, как же ему хорошо. Миша, поощряемый подобной реакцией, одну руку кладёт на Сашину талию, притягивая его ещё чуть ближе, а второй продолжает водить по бледной изящной спине. Спине, на которую теперь, слава богу, можно взглянуть без слёз, застывших в глазах. Вообще Миша плохо помнит прошлый век, однако, даже несмотря на частичную утрату памяти, какие-то моменты он не имеет никакого морального права забыть. Так, до сих пор он в деталях может воспроизвести в голове то, как впервые за долгое время увидел Сашу без одежды в августе 44-ого. В то время Миша только-только перевёз для восстановления под своим чутким контролем ослабленного блокадой возлюбленного к себе в Москву. Почти сто лет назад, стоя перед зеркалом в ванной, Саша расположился спиной к двери, и Мише, вошедшему без стука, предстало тощее, изъеденное алиментарной дистрофией тело; тело, подобие которое на тот момент в Ленинграде было у каждого первого гражданина. Тогда у Миши поперёк горла встал ком, не от отвращения (ни в коем случае) — от боли за любимого человека. Аккуратно обняв со спины, грудной клеткой ощущая каждый позвонок под натянутой словно пергамент кожей, Москва мягко приник к чужому уху и долго-долго шептал слова поддержки и любви, говоря о том, что они обязательно справятся, и всё вновь будет хорошо. Правда, то самое, как когда-то казалось, эфемерное "хорошо" наступило лишь к концу века, сначало деформировавшись из стадии "терпимо", а затем , в начале нулевых, наконец-то перекочевав в категорию "лучше, чем когда бы то ни было". И сейчас, намыливая прекрасное, давно изученное тело, как никогда накатывает чувство безграничного счастья от осознания, что те ужасы, заботливо подаренные судьбой в прошлом, закончились. И хотя Божий замысел даже на ближайшее будущее предугадать невозможно — пути Господни так-то неисповедимы — Миша за почти девятьсот лет своей жизни научился не тревожиться по этому поводу, ещё больше ценя пресловутое "здесь и сейчас". Саша ожидаемо ярко реагирует на каждое касание: рвано втягивает через стиснутые зубы воздух, когда Москва трогает многострадальную спину, паралельно немного разминая загрубевшие мышцы поясницы; чуть напрягается, когда Миша наклонившись, не особо нежно проводит мочалкой по стройным ногам; откидывает назад, на чужое плечо, голову, когда всё та же мочалка проходится по напряжённому животу, мягко омывая пояс Аполлона и едва задевая паховую область; выдыхает протяжное "Ааах", когда его нагло хватают за мягкую задницу, для удобства откинув мочалку, и уже руками сжимая упругие половинки, круговыми движениями втирая остатки геля... — Твоя жопа как антистресс, — Москва дерзко шепчет на ухо, в тот же миг отвешивая звонкий, но несильный шлепок по ягодице, возмущённому и, очевидно, собирающемуся отреагировать на реплику, Питеру. — Московский, твои шутки меня уже...— всё же решив выразить негодование, Саша однако не успевает договорить, срываясь на шумный выдох прямо посреди фразы, потому что его вновь самым наглым образом прерывают, крепко сжимая, а затем и начиная тщательно растирать покрасневшую после хлопка кожу. И хотя Саша всеми фибрами души пытается показать недовольство, но отрицать его частичную наигранность не представляется возможным: тяжело действительно злиться, когда внутри что-то так сладко откликается на Мишины действия, потихоньку распаляющие его каждым касанием, заставляя плотнее примкнуть к широким тёплым ладоням, выводящим круговые узоры на нежных бёдрах. Саша ловит кайф от того, как умелые (а как иначе) пальцы Москвы принимаются массировать чуть саднящую кожу, в один момент невесомо порхая по поверхности, в другой — жадно впиваясь, разводя ягодицы в стороны, взвешивая половинки в руках. А Миша, словно не замечая, что делает с Питером, чуть отстраняется, переместив руки выше, на его талию, и тот, сначала спешно чуть подрагивающими от внезапно начавшего нарастать возбуждения руками смывает с себя мыльные разводы, по окончании наглухо перекрыв воду, а затем ведомый своими желаниями, вопреки действиям Миши, подаётся назад, ягодицами вжимаясь прямо в его пах. — Саах...ша, — Москва, который вообще-то надеялся просто немного подразнить своего возлюбленного в душе и явно не планировал переходить к чему-то более серьезному, неизбежно срывается, протяжно выводя первую гласную имени, когда Питер несильно толкается, отстранившись и опять прильнув к Мишиному члену, имитируя фрикцию. — Ну, что ж ты творишь, мг-м? Саша на мгновение аж глаза прикрывает от удовольствия, слыша от Миши тихий полувздох-полустон (Москва его не часто таким баловал: сейчас же Мишиной реакции видимо поспособствовал эффект неожиданности). А затем хмыкает на, скорее всего, риторический вопрос. — Ты не хочешь? Всё ещё ощущая на своём полувставшем члене давление мягких бёдер, Москва понимает, что хочет, — он пиздец, как хочет... Только вот ебаться в душе так-то — заведомо плохая идея... И если на тесноту душевой и скользкую от воды плитку под ногами ещё можно закрыть глаза, то на отсутствие в этой самой душевой необходимого для нетравматичного секса атрибута — смазки — глаза закрыть не получится. О столь важном аргументе против сиюминутного траха Миша, у которого ещё не вся кровь из головы прилила вниз, прямо сообщает Саше, предлагая альтернативу ввиде скорого продолжения в кровати. — Может, без растяжки? — Саша на компромисс так-то идти не особо хочет, поэтому чуть хнычет и, будто стыдясь, отводит глаза в сторону. — Ты же только вчера был... Вообще Александр в порыве доставить удовольствие себе и своему партнёру был готов и претерпеть небольшой дискомфорт, зная, что после него неизбежно станет очень и очень хорошо. Однако и Миша не пальцем деланный и на подобную авантюру подписываться явно не собирается — всё недовольство отражается у него на лице. Поэтому нахмурив светлые брови и поджав губы, он отвечает категорическим отказом. Саша на это только глаза закатывает. Строптивый нрав, выращенный в самых лучших имперских традициях, противится, не желая подчиняться. Тем более Питер _чувствует_ то, как Московскому и самому хочется: почти полностью затвердевший член весьма заинтересовано упирается прямо между Сашиных ягодиц. В следующий момент Питер полностью оборачивается, одну руку кладя на Мишино плечо, другой притягивает его за шею вплотную к своему лицу. — Не ломайся, милый, — с налётом иронии, интонационно выделяя обращение, шепчет в миллиметре от чужих губ, паралельно перемещая руку с плеча Миши на его грудь, подушечкой большого пальца игриво огладив сосок. Вообще грудь Москвы была даже чересчур чувствительна для мужчины: от одного, почти невинного касания Миша прикрывает глаза и шумно сглатывает, руками крепко вцепившись в Сашину талию. Ни половцам, ни монголам, ни тем же, блять, французам за всю многовековую историю просто так не сдался, а Сашеньке Романову вот-вот подчинится без боя. — Саша, нет, — собравшись с силами, произносит на удивление твёрдо, отстраняя руку Питера от своей груди. — я не хочу тебе ненароком навредить. Словно решая, как всё же поступить, сведя брови к переносице, Саша пронзительно смотрит в глаза Мише: он понимает его опасения и ценит заботу, однако заняться сексом хочется прямо здесь и сейчас. А то пока вылезешь из душевой кабинки, пока оботрёшься полотенцем (не мокрым же действительно в кровать ложиться), пока дойдёшь до той самой кровати — всё возбуждение уйдёт. Да ещё и выходить холодно — кошмар то какой. Поэтому взвесив в своей голове аргументы "за" и "против", Питер делает шаг назад, но через мгновение не особо изящно опускается (почти падает) на колени. — Хочу тебе отсосать, — поднимает глаза, а затем спрашивает с лёгким налётом злорадства. — Это хоть можно? Миша распахивает глаза, не готовый к такому откровению из уст культурной столицы. Москва не знает, от чего его ведёт больше: от чуть расширившихся под наплывом возбуждения зрачков Саши, его полуулыбки или же позы, которую тот занял, обманчиво покорно сидя на коленях, _пока_ сложив руки на них же... Ну, раз Питер в таком настроении, то... — Это можно, милый, — копируя недавнее обращение Петербурга, Москва зарывается в его волосы, большим пальцем мягко огладив скулу, а затем, проведя им линию по щеке, касается нижней губы, чуть надавив, обнажая острые зубы, — возьмёшь по самые гланды, м? Питер не отвечает. Его фокус внимания потихоньку смещается с разговоров на крепкий член, так заманчиво находящийся прямо у его лица. Не теряя больше ни секунды, Саша любовно притирается к Мишиному бедру, рукой туго обхватив орган, и, растирая естественную смазку, массирует, чувствуя как под пальцами плоть окончательно твердеет. Москва, не зная, куда себя деть, сильнее вцепляется в его волосы, запрокинув голову, глухо выдыхает сквозь сжатые зубы. Александр, ещё больше заводясь от Мишиной реакции, высовывает язык и, продолжая медленно надрачивать, широко проводит им по пространству внизу живота, собирая капли с ещё не обсохшего после душа тела. Упиваясь тяжёлым дыханием Москвы, Питер дорожкой поцелуев проходится от подвздошной кости напрямую к лобку, по окончании маршрута, оставив яркий засос у выпирающей косточки таза. — Смотри на меня, Миша. Переведя взгляд вниз, Москва видит то, _как_ на него смотрит Саша, — да он будто съесть его готов. У Миши дыхание спирает, и чуть ли позорно не подкашиваются колени. Словно загипнотизированный он внимательно следит за тем, как его Сашенька медленно (специально же) насаживается ртом на колом стоящий член, ни на секунду не отводя от Мишиных глаз свои бесстыжие, блестящие расплавленным оловом. Приняв всю длину, Саша всё же прикрывает глаза и, привыкая, пару раз сжимается глоткой вокруг Москвы, которого от ощущений аж подбрасывает на месте, заставляя теснее прижаться к стенке душевой. Александр сам раскалённый до предела, не спешит касаться себя, предпочитая немного помучиться, чтобы в итоге удовольствие вышло более ярким и концентрированным. Так, не зная, куда деть руки, он перемещает их на пресс Москвы, начиная выводить на нём абстрактные узоры, в награду получая тихий шёпот, заверяющий в том, как же тому сейчас хорошо — просто охуенно, Саш. Отвлекаясь от собственного стояка, Питер полностью переключает своё внимание на Мишин. Играясь, Саша языком скользит по вздувшимся венкам, то полностью заглатывая член, то, наоборот, чуть ли не выпуская его из ротовой полости, мягко обхватывая губами головку. Во рту непривычно терпко от выделившегося предэякулята, к которому обычно примешивается вкус сладкого орального лубриканта, спрятанного в тумбочке у кровати. Солёный вкус _только_ Миши дурманит голову. Беря едва ли не самый медленный темп, Питер старательно работает ртом, одну из рук переместив на напряжённое бедро Москвы, как бы зафиксировав его тело, которое по инерции начало двигаться вслед за Сашиной головой. — Быстрее, солнце, — дабы не запнуться, тот фактически обездвиженный хрипло произносит фразу на одном дыхании, в подтверждение своих слов усиливая давление на чужом затылке. Даже не начиная выёбываться, Питер решает просто исполнить просьбу. Тем более у самого тело уже дрожит от переполняющего возбуждения. Ускоряясь, Саша _наконец-то_ накрывает рукой свой пах, в тот же миг издавая громкий гортанный стон, которому тихо вторит Миша, в полной мере _ощутивший_ его вибрацию. Питер всхлипывает, уловив этот едва слышный, но вполне различимый звук. — Умничка, — внезапно появляется желание Сашу хоть как-то похвалить. Поэтому, сильнее запутываясь в каштановых кудрях, Миша широкой ладонью несколько раз проходится вверх-вниз по волосам, приглаживая. Однако в следующее мгновение Москва, когда Питер пропускает член по-особенному глубоко, зажмуривается, не специально слишком резко сжимая прикорневую зону, на пару секунд задержав Сашину голову в одном положении, чересчур сильно прислонив к паху, но, слыша сиплый (как кажется уплывающему сознанию — болезненный) стон снизу, мгновенно выпускает мягкие кудряшки из захвата пальцев, тут же искренне прося прощения. — Извини, я не хотел...Хороший мой. Больно? Сначала Саша думает проигнорировать вопрос, потому как больно ему _явно_ не было, скорее, наоборот, — от неожиданной несильной грубости, воспалённое страстью сознания ещё больше повело, однако, встретившись с обеспокоенным взглядом, Питер с лёгким раздражением выпускает член изо рта. — Всё в порядке, Миша, — видя недоверчивый прищур глаз, повторяет. — Правда, — пауза.— Я хочу, чтобы ты сделал так ещё... Удивлённый ответом, Москва театрально изгибает брови. — Ты хочешь...грубее? Вместо ответа Питер неожиданно тепло улыбается, с нежностью заглянув в Мишину глубину глаз, затем легко целует место рядом с оставленным ранее засосом, и перед тем, как вновь затянуть разгорячённую плоть в плен своего рта, рукой, ранее придерживающей Москву за бедро, хватает его руку, кладя её себе на голову, в следующий же миг смыкая пухлые губы на нежной головке, однако дальше никаких действий не предпринимая, ожидая инициативы от Миши. Михаил же, успокоившись, и, мгновенно считав намёк, сию же секунду уже без опаски сжимает мягкие пряди. — Будь по-твоему, котёнок.— произносит мягко и от сильнейшего возбуждения чуть неровно. Если Питер сегодня хочет _так_, и подобное не доставляет ему неприятных ощущений, то у Москвы нет никаких прав ему отказать, тем более, чего уж греха таить, самому ещё как хочется... Беря дело в свои руки, Миша делает первый пробный толчок, паралельно отклоняя Сашину голову, а затем насаживая его на свой член до конца так, что его нос касается мягких паховых волосков. Постепенно ускоряясь, Москва уже, не боясь, вбивается в рот, периодически постанывающего в такт толчкам Питера, из глаз которого от эмоций или активной долбёжки брызнули слёзы, через непродолжительный промежуток времени ручьями побежавшие по щекам. Сашу сводил с ума этот невероятный темп, взятый Москвой. Громко постанывая на каждый несдержанный толчок, под аккомпанемент из самых лучших звуков — Мишиных шумных вздохов, Питер максимально расслабляет горло, позволяя Москве свободно входить на всю длину. По подрагивающим ногам и более активным толчкам, видя, что Миша близок к грани (при таком раскладе невозможно продержаться долго), Питер, желая закончить вместе с ним, ускоряет движения рукой по своему члену, автоматически пытаясь подстроиться под ритм и скорость Мишиных фрикций. Вероятнее всего, сегодня будет болеть горло, но Саше настолько хорошо сейчас, что мысль о больном горле в будущем, внезапно вспыхнувшая в сознании, так же быстро и затухает. Зажмурив глаза, и, кажется, в темноте видя пресловутые звёзды, так любимые им в прошлом веке, Миша, предчувствуя скорый оргазм, пытается отстранить от себя Сашу, потянув его за волосы, но понимая, что тот противится, распахивает глаза, решая напрямую сообщить ему о своём состоянии. — Саш, — Москва буквально всхлипнул, прервавшись, когда Питер внезапно сильнее сомкнул кольцо губ и, оказывая дополнительное давление, прижал язык к двигающейся в его рту плоти. — Сааш... Я уже скоро... Вместо того,чтобы отпрянуть, Питер считал Мишину фразу как призыв к действию, не только не поддавшись пальцам, пытающимся оттянуть его назад, но и, наоборот, свободной рукой, обхватив бёдра Москвы, занял более устойчивую позицию, позволяя ему и дальше ебать свой рот. Понимая, что строптивый возлюбленный и не собирается отстраняться, Миша, последний раз пытаясь отдёрнуть его, спустя пару толчков закидывает назад голову, обнажая шею, и послушно изливается в заботливо открытый рот, дотрахивая, несколькими короткими движениями. Саша, только почувствовав пульсацию члена где-то в своей глотке, сильнее приоткрывает рот, в следующее мгновение зажмуриваясь от резко-солёного вкуса спермы, тугой струёй ударившей по вкусовым рецепторам. Проглатывая всё до последней капли, Питер серией рваных фрикций подводит к грани уже себя, кончая в руку, и не сдерживает громкого стона, сладкой волной прокатившегося по помещению. Даже не пытаясь встать и силясь хоть как-то отдышаться, Саша так и остаётся сидеть на коленях, низко опустив голову со слезами, ещё стекающими по щекам, и, даже не стерев слюну в перемешку с семенной жидкостью, от избытка капающую с уголка приоткрытого рта. Миша также ещё не отошедший от столь яркого оргазма, медленно сползает по стене вниз и, наконец опустившись на пол, кое-как притягивает обмякшего Сашу к себе в объятия. Бог знает, сколько они так просидели. В тёплых руках Питер начинает неизбежно клонить в сон. Из лёгкой полудрёмы Сашу вытягивает родной шёпот. — Пойдём в кровать, м? — А как же ты, Миш? — Питер отвечает _хрипло_ и лишь спустя пару секунд, пытаясь вытащить из пустой от сонливости головы хоть какие-то связные мысли. — А что я? — непонимающе прищуривает голубые глаза. — Ты ещё не помылся, — показательно громко цокает от недогадливости Москвы, однако, переведя взгляд на Мишу, позволяет себе озорливо хмыкнуть. — да и мне снова надо. Москва сначала тихонько смеётся на Сашину реплику, но потом, видя, как тот выпутывается из кольца его рук и пытается встать, одновременно с этим протягивая руку к душевой лейке, Миша замолкает, удивлённо распахивая глаза. — Стоп. Ты это серьёзно?