Глава 1
3 июля 2023 г., 23:12
Сигареты, жадно выкуренные без тайм-аута на разговор, никак не избавят от ощущения тяжести могильной плиты внутри.
Долбит в наушниках трек поставленный на репит. Стопа ебашит по полу в такт.
Мой стакан с пенным уже как поручень в общественном транспорте — кто только к нему не прикладывался.
Стынет ругань, маты, посылы нахуй, просьбы спуститься в ад и не возвращаться.
Гашиш заворачивают в блант. Лёгкий минутный кайф со вкусом чужой слюны на фильтре.
Мутные беспонтовые планы на завтра, неделю, месяц, жизнь — жму руки,
типа, ещё встретимся — но даже имён не запоминаю.
А там как пойдёт, либо танцевать, либо новое пиво пить — моё уже кем-то выжрано.
Если по жизни фартит, сниму девицу без слов.
Далеко идти не надо, вон та, с тонкой ниточкой стринг вместо трусов,
готова брать за щеку прямо в подъезде.
Но я романтик. Хули делаю в таком месте?
Хочу подарить ей цветы больше,
чем кончить в сортирной кабинке с кем-то вместе.
Для меня эта сука — не сука — высшее нечто
стреляет из Купидонского лука,
и я всем представляю себя как её супруга,
но это так, лишь перспектива.
На деле мы не продвинулись дальше сортира.
Пока чмошники кружат по квартире, приветствуя друг друга долгим слюнявым поцелуем, я нажираюсь в ноль. Сидя на подлокотнике пускаю слюни и строчу стишки про карму, барбитуру и женщин. Я уважаю женщин, но это не мешает мне унижать их в своих очерках.
Коля, да, кажется, так его зовут, машет своей здоровой ладонью перед моей рожей. Чё хочет от меня, я так и не понял. Его губы шевелятся, подпевая Скриптониту у меня в наушниках. Ненавижу их безвкусные песенки, которые они врубают на своих здоровых навороченных колонках. Вид у Коли дерьмовый, синяки под глазами, еблище осунувшееся и короста под кривым носом. Он второй месяц марафонит на солях. Несчастный уёбок. Вообще-то мы с Колей дружим. Дружили, пока он не заехал мне по роже здесь и сейчас.
Я сваливаюсь с кресла и теряю все свои заметки. Белые гладкие листочки застилают грязный пол. На стихи брызжет кровь из моего разбитого носа. Народ внутренне ликует и показушно паникует. Тёлка Коли пытается его вразумить, но мне похуй. И на Колю, и на его тёлку. Улюлюкают пацаны, собравшиеся рядом в полукруге. Я кидаюсь на Колю и мочу изо всех сил по корпусу вразнобой. Чтоб он ни стоять, ни дышать не мог. Несчастный уёбок.
Под утро, примерно к шестому часу, во мне литров пять. Я курю анашу и всё у меня переёбанно в кашу. Не выкупаю балдежа от дури. Я — «проспиртованное невежество», как предпочитают выражаться эти птицы высоко полёта, которые каждые выходные проводят в одиноком бэдтрипе, пока я с кайфом ловлю горячку.
Лучше пива ничего нет. Ни сигареты, ни секс, ни живая здоровая мать — ничего меня так не радует, как пиво.
После пива сам Бог велит перейти к более крепкому. А на закуску у меня она.
Из-за поворота вылетает девчонка в розовой кофточке. Вот я долбак.
Она орёт про то, что я идиот, что снова нажрался, что позорю её перед девчонками.
— Лен, — жую сигаретный фильтр, перебивая её нудную гневную речь. — Сорян. Я ещё где-то на эволюционной стадии как животное, — и смотрю ей прямо в глаза. — Мне надо повыгуливаться, так что я тебя бросаю.
Её ответ не заставляет меня ждать — мощной пощёчиной эта штучка выбивает сигу у меня изо рта. Я отвожу взгляд в сторону, и пока она скрипит зубами накапливая слёзы, рассматриваю неоновую вывеску бара, в который позже ввалюсь топить этот вечер в светлом нефильтрованном. Как-то так. Поганая жизнь поганого человека в поганом городе на Неве. Блять, сигарету жалко.
Я наклоняюсь молча, чтобы её подобрать. Дую на фильтр, протираю огрубевшими пальцами и пихаю обратно в рот. У меня нет столько бабла, чтобы позволить себе расточительство.
— Ты просто сволочь! — голос у Ленки дрожит, но во мне нет ни намёка на сочувствие. — Мерзкий отвратительный ублюдок, — подкурившись снова, я окидываю её беглым взглядом. Гордость этой сучки размазана, как и её тушь. — Сдохнешь несчастным и одиноким где-нибудь в канаве, Серёж, — предрекает она.
Это последние слова, адресованные мне Леной спустя месяц нелепой совместной жизни. Готов поставить косарь, что этой же ночью все мои скромные пожитки полетят в окно. А впрочем, мне фиолетово.
— Спасибо хоть не по яйцам, — улыбаюсь я и провожаю её ровную спину до первого поворота. После двигаю за ней.
Район не самый спокойный, понимаете... я сопровождаю её примерно до тех пор, пока могу делать это тайно. Когда она ныряет в нужный падик с громким всхлипом, я ухожу.
На той вписке о ней позаботятся. И Коля, и его тёлка, и все остальные. Есть кому утереть ей сопли — в этом я не сомневаюсь.
Не то что бы у нас была какая-то опупенная и дохуя занимательная история любви с Ленком. Я должен был кинуть её ещё после первого перепихона, а не лезть в эту возню с обязательствами. Но у неё заманушные глазки и неплохие сиськи, кто угодно бы клюнул. А ещё Лена отлично заменяла её.
— Блядская херня, — окурок с размаху швыряю в урну.
Непримечательный бар на улице Пыток принимает меня как верного товарища. Сходу в уши затекла вылизанная ремиксами попса. Этому потрёпанному временем местечку недостаёт антикварной мебели и старого-доброго вышибалы на входе, но, если не приглядываться, хватит и повисших на люстре бюстгальтеров для атмосферности.
— Водки, — я грохаюсь за барную стойку напряжённый, как трансформаторная, сука, будка. — Три стопки. Нет, пять. Шесть. И два пива. Короче, убей меня на эти деньги, — под ладонью я протягиваю бармену пару зелёных купюр. Мужик не задаёт вопросов. Просто делает свою работу, подливая алкашки в мой пустеющий стакан. Я всегда пью крепкое залпом. Этот вечер не исключение.
Мне хватает минут двадцати. Потом я слезаю со стула — махом накрывает.
Какого-то хера вылажу на улицу. Там же вписываюсь в компанию парней, где меня щедро снабжают ещё парой глотков крепкой контрабандной хуйни. Короче, с мозгами сегодня я не дружу. Ну, вы уже поняли. Мне хуёво. Думаю, любому будет хуёво, окажись он на моём месте.
На добром слове я расхожусь со своими новыми приятелями и иду догоняться в ближайший маркет. Я не знаю меры. У меня ещё порядка... ну, чё там, хули, мелочи всякой, чтобы выпить хотя бы пиво. Правда смешно всё складывается, обосраться. Я просыпаю свои металлические рубли на кассе. Кассир на меня смотрит какое-то время, прежде чем подключиться к поиску мелочи.
— Чувак, — говорит он. — Тебе б проспаться.
Так я на зло этому хуеплёту выдуваю банку пива одним глотком прям там, прям так. Стоя у кассы. То ли гордость, то ли класс ему показываю, хуй разберёт. Сейчас уже и не вспомню. А не вспомню, потому что потом отключаюсь. Ну, знаете, все эти истории, когда вырубает и взгляд становится как окно в многоквартирном доме. Свет горит, но никого нет.
Так почти каждый вечер заканчивается.
В день я себя дай Бог восемь часов помню.
А сегодня я в особенной печали — она нашла мне замену.
уо, на галлюцинации, коими полна её голова даже в трезвости.
— Началось, — блаженно уведомляет она, растекаясь по кафельной плитке. Её длинная футболка задирается и я смотрю на её соблазнительное гладкое бедро. — Началось, — выдыхает Ева, прикрыв глаза. — Ты здесь?
— Да, я здесь, — бормочу, облокотившись на край ванной. Проходит минут пять, пока она просто торчит, а я разглядываю её.
— Серёжа?
— Я всё ещё здесь, — откликаюсь на её зов и протягиваю ногу. Моя стопа прижимается к её бедру. Её ладонь тут же хватает меня за пятку и вмазанно изведывает конечность. Она делает это долго и вдумчиво, словно впервые трогает чью-то ногу.
— Серый? — почти шепчет Ева.
— Я, — отвечаю, уже прикрыв глаза и почти провалившись в сон. — Здесь.
***
Шесть стопок водки, пиво, спирт и я вырастаю у неё на пороге. Глазами ищу подсказку у себя под ногами. Мокрый, потрёпанный, не чувствую собственных рук и рожи, печальнее дворовой собаки, в общем-то, привычное мне состояние. Её силуэт расплывается у меня перед глазами. Я ненавижу её ласковый смешок и закатывающиеся глаза, но стоит учуять шлейф чужих духов на её одежде, как мне р- вёт башню. Точно с цепи срываюсь. Хлопаю дверью. Вбиваю её хрупкие плечи в стену. Лишь бы побольнее. «Почему он?!» — почти рычу. Невыносимая злобная дрянь. Она делает мне больно. Но я её не отдам. Ни одного атома. Лучше сгореть заживо, припав к её ногам. Приказывай. Я весь, с головы до ног, однажды, переступив порог, её на процентов двести. Приказывай. По команде — умру на месте. Распускаю руки. Границ не существует. Могу даже отвесить пощёчину, лишь бы не кричала. От бессилия — с ней только насилие. Постоянно пишет заявы. Сучка. Ей ничего от меня не надо. Сучка. Она всегда сопротивляется. Сучка. Сама довела меня, дурачка, до ручки, своими сучьими штучками. — Серёжа! — кричит девушка, мощной крепкой пощёчиной приводя меня в чувства. Я открываю глаза лёжа на полу. Как оказалось, нихрена я ей не сделал. Ни руки не поднял, ни к стене не прижал. Приполз к её двери и скулил жалобно — она рассказывает, как всё обстояло на самом деле. Остальное — моё больное воображение, очередная фантазия, которую я мечтаю записать на листе, чтобы не потерять в водовороте всего остального бреда. — Дай бумагу и ручку, — заплетающимся языком прошу я. — Нет уж, — она наотрез. В правой руке у неё стакан воды. Она сидит рядом. Её раздражённый тон противоречит её бережному отношению к истерзанному мне. Не теряя надежды, я хватаю её за запястье и мягко прикусываю костяшки. — Серёга, — вымученно вздыхает она. — Не надо. — Ева, — я пробую её имя на вкус. Такое замечательное и восхитительное, как тёмное, вспененное и живое в баре напротив универа. — Ева, — приподнимаюсь на локтях и тут же падаю обратно, не справившись с управлением. — Лежи, Серёга, — она умоляет и ставит стакан на ближайшей тумбе. — Вовремя ты, конечно, — говорит и ложится рядом, на холодный кафельный пол в её ванной. Знаю я, что значит это «вовремя». Слегка поворачиваю голову, чтобы заценить её огромные зрачки и расслабленное лицо. Ева из хорошей семьи, избалованная мужским вниманием и крепко подсевшая на галлюциногены. Но для меня это не проблема. Я уже сказал её слепому (не буквально, а метафорично) отцу — ради Евы под поезд лягу, цемент сутками таскать буду, и ещё сотня других дурацких поступков, лишь бы он благословил нас. — Видишь, — она тычет пальцем в потолок, на котором две поехавшие трещины. — Что? — спрашиваю у неё. — Тс, — она призывает меня перейти на шёпот. — Змеи в стенах гнёзда вьют, — и вытягивает ладонь над своей головой, медленно растопырив пальцы. Я пытаюсь приглядеться, но ничего, кроме трещины и трясущегося потолка, не замечаю. — Ага, — отзываюсь и тяну руку вверх, сжимая её пальцы. Но она выдергивает ладонь и продолжает рисовать кистью в воздухе. Ева художница. В её старенькой съёмной двушке всегда пахнет разбавителем, от которого кружится башка и болят глаза. По полу разбросаны вещички, которые она почти никогда не использует. Одежда свалена в огромную кучу на дорогом кожаном кресле в гостиной. Она носит мятые полупрозрачные кофточки, латексные чёрные топики, юбки с торчащими нитками и тёмные джинсы с дырами, а на её лице и руках часто можно обнаружить подсохшие брызги акриловой краски. Хотя она больше любит масло. У Евы выжженная длинная чёлка, почти серая, и тонкие асимметричные губы, которые никогда не целовали меня по своей инициативе. Цвет её глаз я не видел больше года, но прекрасно помню, что у Евы они тёмно-зелёные. Мы познакомились в клубе. Её тощее тело рывками извивалось на полупустом танцполе. Девушка, что не сводила с нашего столика глаз весь танец, подцепила меня, точно пятнадцати фунтового усача, и тут же подсекла. Я вышел на танцпол, её пальцы грубо впились в мой воротник, Ева рывком притянула меня и проехалась носом по щеке, выдыхая мне в губы древнее привораживающее заклинание. Я не помню, что она тогда сказала, но с тех пор я не мог забыть о ней ни на минуту. Мне мерещился её голос и запах в самых неожиданных местах. Через месяц я снова встретил её в том же самом месте. Мне удалось стрельнуть её номер. И теперь я мог что угодно. Даже лежать с ней на одном полу в ванной, прямо как сейчас. — А ты знал, что змеи боятся керосина? — спрашивает она. — Всё живое боится керосина. Он ведь хорошо горит, — отвечаю я. — Я не боюсь, — она смело улыбается, прогибается в пояснице и кладёт ладони на пол, отталкиваясь от твёрдой опоры. Уже сидя, она говорит: — Зачем ты пришёл? — Хотел увидеть тебя, — я сел следом за ней, чудом не грохнувшись обратно. Меня вело из стороны в сторону, как после контузии. — И прежде, чем ты спросишь — да — принёс, — её улыбка становится шире. Ева запускает пальцы в мои волосы и я податливо опускаю голову. Для меня её ласка — самая большая награда. — Хороший мальчик, — она произносит это так томно, что я на седьмом небе от счастья. — Давай ронду, — и тут же убирает руки, требовательно вытягивая одну ладонь. Она всегда говорит «ронду». Я заманался её поправлять. Дело в том, что у меня пять по русскому с шестого класса, и по сей день я невъебенно в этом хорош. Мои обоснования, почему слово «рондо» несклоняемое, Ева пропускает мимо ушей и растекается в сладком обосновании, почему она говорит так, а не иначе. И я слушаю. Сижу и слушаю, склонив башку набок, как прирученный пёс. Понимаю, что Ева несёт полнейший бред, понимаю, что из её уст вытекает совершенная чушь, но нихуя не могу с собой поделать. Всё, что я получаю от неё, автоматически становится правильным и благословенным. Вернувшись в ванную, она садится обратно и раскручивает пузырёк. Из стеклянной банки показывается пипетка. Ева вытаскивает одну конфету из упаковки и прокапывает её трижды. Сразу после этого она закручивает банку, чтобы не проебать ни капли святой жижи, и отправляет рондо себе в рот. — Ты замутила с Максом? — спрашиваю я, пока Ева ещё в сознании и может отвечать на мои вопросы. Чуть позже её накроет, как она говорит «шёлковым воздушным пледом», и я нихуя не смогу у неё выяснить. — Кто тебе это сказал? — недоумевает она. — Узнал на вписке, — я пожимаю плечами. — Какие-то бляди перешёптывались. Ты их знаешь. Те тёлки, которые ширяются. — Ах, те самые, — Ева начинает смеяться, я чувствую себя каким-то идиотом. — У Макса неплохие бицепсы. — У меня круче. — Это он мне подогнал, — она демонстрирует свою склянку с кислотой. Я в ярости, но у меня нет права на обиду. Ева позволяет мне быть рядом. Этого достаточно. Должно быть, но всё не так. Меня распирает от ревности. Макс — чёртов хуесос с золотой ложкой в заднице, отпрыск бизнесмена и какой-то шлюхи. У него есть всё, чего хочу я. — Мы не встречаемся, — прерывает мои тяжёлые размышления Ева, и я выдыхаю накопившуюся злость. — Но он нравится моему отцу. Её отцу может нравиться кто угодно. Раз так обстоят дела — пусть заберёт Макса себе и подавится его молодым упругим членом. Я мечтаю только о Еве и её любви. Мне не нужно её тело, нет, я хочу её, но больше, чем её тело, я хочу, чтобы она подсела на меня. Как на кислоту, на прокапанную ронд***
Футбол — дерьмовая игра. Я считаю так. Так считает мой товарищ — Олег. Так считает каждый второй в вузе. Но так не считает Ева. Я сижу с сигаретой на лавке в компании Олега и наблюдаю за тем, как Ева, окружённая университетскими подружками, следит за игрой с обратной стороны поля. — Вот срань, — сплёвываю я, разминая фильтр пальцами. — Да, жарко чёт, — подаёт голос Олег, обветриваясь собственной футболкой. Середина июня на дворе. — Как в субботу потусил на вписке у Лариски? — А ты не видишь? — я поворачиваюсь к нему лицом, повторно демонстрируя налившийся фингал под глазом и припухшую губу с рассечением. — Да хер знает, где ты это заработал, — усмехается Олег. — Может опять с Ленкой поругался, вот она тебя и отмудохала, мудачилу. — Мы с ней разбежались, — я небрежно бросаюсь этим, будто Ленка ничего не значит. В действительности, Ленка для меня и в самом деле ничего не значит. — В субботу на вписке у Лариски. — Ахуеть, чё, в натуре? — удивляется Олег. — И почему же? — Она мне надоела. Мой приятель громко охает: — Вот ты козлина, Серый. Я б на её месте ноги тебе переломал. — Радуйся, что ты не на её месте, — говорю я, и Олег начинает громко и нервно ржать. Никто не знает о моём сумасшедшем помешательстве на Еве. Это мой постыдный секрет. В глазах посторонних я кто угодно, но только не бесхребетный влюблённый по уши мальчишка, коим и являюсь. Уж лучше пусть зовут мудаком, бабником и другими нелестными эпитетами. После короткого перерыва я, в сопровождении Олега, вхожу в обшарпанные своды вуза. Суетливо мельтешат студенты. У меня рябит в глазах, потому что я не просыхаю вторую неделю, и башка гудит. Олег бьёт меня под рёбра локтем и тычет пальцем в сторону: — Вон, гляди, — он указывает на мою бывшую издалека, что стоит у стенда с информацией. Одетая в бесформенную толстовку и грязные джинсы, она сама не своя. — До чего довёл, а! — Харе уже, — я толкаю его. Этот мудак гадко посмеивается. Так бы и съездил ему по роже. Мы вместе прошли дальше по коридору и я даже пересёкся с Ленкой взглядом. Заметив меня, она ускорила шаг и пронеслась мимо, зацепив плечом. Не круто совсем, что так вышло. У Лены связи и она любит пускать грязные слухи. Наверняка уже начала пиздеть обо мне налево и направо. Хотя, наверное, так мне и надо. Лишь бы вся эта грязная канитель не долетела до Евы. У неё свой круг общения для избранных, но, даже так, она всё равно может прознать о моём говёном поступке. Я мариную эту мысль дня два, пребывая в томительном ожидании чьей-нибудь взбучки с лёгкой руки Лены. На третий неожиданная новость доходит до меня через языки сплетниц на кафедре драматургии: — Девочки, вы уже слышали? Ленка Агафонова покончила с собой. — Как покончила? — вскрикивает одна из них. — Не знаю, — бормочет другая. — Преподы обсуждали в столовке, а Коля подслушал, передал через Марину Васе, а я как раз рядом стояла... Ленка и суицид? Я усмехаюсь. Враки всё. Эта баба скорее убьёт кого-то, чем наложит на себя руки. Слухам я не поверил, а зря. Ещё через день меня вызвал декан на сложный разговор: — Ты, вроде, молодой человек Елены Агафоновой? — он спрашивает меня в лоб. — Был, — отвечаю я. — Да всплыл. — Очень остроумно, — иронизирует мужчина. — Ладно, был, — вымученно вздыхаю я. — Только мы расстались на прошлой неделе. — А ты знал, что девочка покончила с собой во вторник? — Как? — Была, да всплыла. Он меня троллит? Я уставился на декана, как на идиота. Чуть погодя он объясняет, что Лена покончила с собой по-особому. Не так, как делают простые убитые горем девушки с разбитым сердцем. Агафонова прыгнула в реку с моста, разбилась и утонула. Весьма болезненная и страшная смерть. Я так и не смог понять, что об этом думаю. Как в трансе я отсиживаю пары, пропустив мимо ушей лекции и болтовню Олега. Домой возвращаюсь под вечер. Меня встречает узкий захламлённый коридор с дюжной пустых бутылок. Я со своим. Пиво начал прихлёбывать ещё на лестничной клетке. Ненавижу свою убогую квартиру. В ней одиноко, как никогда. Раньше здесь зависала Ленка, но после её смерти я не чувствую ничего. Абсолютное равнодушие. Ни единой слезинки, ни одного прощального слова на поминках, на которые я не пойду. Единственное, что способно унять мою боль — алкоголь и Ева. Из-за неимения одного я прибегаю к другому. Жадно выхлёбываю первую бутылку и открываю вторую. Иногда хожу по комнате и нагибаюсь над столом, ныряя в текст на экране ноутбука:Ты была для меня никем, бесполезная, бестолковая, как три литра Козла нулевого.
Я стёр всё, что там напечатано. Со стихами о Ленке у меня никогда не клеилось. Даже отгоревать её я не мог по-человечески. От сочинения глупых стишков меня отвлёк телефонный звонок. Я щёлкаю по зелёному значку и говорю: — Слушаю? — Серёжечка, — меня как электрическим разрядом прошибает насквозь. — Что делаешь? — говорит Ева. Я слегка подвис. Просто она позвонила с незнакомого номера. Но слышать её сейчас всё равно безумно радостно. — Кисну дома, — отвечаю я. — Приезжай ко мне, — щебечет моя зазноба. — У нас тут небольшая тусовка образовалась. — И кто там? — я спрашиваю, уже предчувствуя ответ, который мне не понравится. — Максик, — на этой ноте можно было закончить разговор, но я продолжаю её слушать. — Лариса, Катя, — потом она перечисляет всех тех, кого я трезвым не вспомню. Я мог слышать, как отголосками доносятся чужие голоса и приглушённая музыка. — Придёшь? — под конец она решает уточнить своим невозможно жалобным тоном. — Приду, — я просто не мог ответить иначе. — Тогда я тебя жду, — добивает меня. Теперь я точно не имел права соскочить, раз уж моя леди ждёт. Ева сбрасывает первой. Я швыряю телефон на стол и несколько раз протираю собственное лицо руками. Почему я не мог просто втюриться в Лену, промутить с ней год, съехаться, состряпать несколько детей и жить долгой, нудной, семейной жизнью? Я хочу только Еву. С ней и в огонь, и в воду, и без детей, желательно. Чтобы не делить ни с кем другим. Подумав об этом ещё немного, я обновляю шмот и покидаю квартиру.
