На ронду и водку

      Я смотрю на эту женщину и оцениваю свои шансы наебать её. Шансы будут больше, если обнажить зубы.       И я ей улыбаюсь.       — Всё сдам вовремя, — обещаю, щёлкнув зажигалкой. Нервно кручу это ебучее колёсико уже пять минут, потому что курить хочется адски. Аж изнутри всё сжимается от желания затянуться. — Честное слово, Ольга Геннадьевна.       Она удовлетворённо кивает. Говорит, что я свободен. И я, не медля ни секунды, широким шагом стремительно покидаю аудиторию. Сразу же заворачиваю и несусь вдоль по коридору, огибая встречных.       Мне давно двадцать. Кажется, уже третий год.       Я не жалуюсь на здоровье и не навещаю врачей с шестнадцати. У меня даже кровь брали только два раза за жизнь. Но мать говорила, что я слишком бледный, слишком тощий, слишком флегматичный и медленный, слишком, слишком, слишком. Ну, да, в сравнении с мелкими — братом и сестрой — я выгляжу так, что без слёз не взглянешь.       На ходу подношу ко рту сигарету и щёлкаю зажигалкой, замечая ректора в конце коридора в компании каких-то цыпочек. Опасненько.       Я резко заруливаю в ближайшую дверь. Та захлопывается у меня за спиной. Я делаю шаг внутрь и прислушиваюсь, подмечая только короткое шебуршание в одной из кабинок — нестрашно. Сюда всё равно преподы не заглядывают.       Тяжёлой ладонью нашариваю раковину не глядя. У меня в глазах плывёт и чувство такое, что сейчас наизнанку вывернет или располовинит, как бумажного человечка.       Я вчера всю ночь хуярил спирт. Из бара прямиком на пары — настоящая пытка.       — Нихуя я не сдам, — скалюсь, проворачивая ручки крана до упора. — Старая пизда с ушами, — и сгибаюсь над раковиной. Вода холодными струями обжигает лицо. Её же пью. Нифига не напиваюсь. Потом засовываю под кран сразу всю голову и, постояв так несколько секунд, охладив башку, перекрываю кран.       В уборной резко становится до ужасно тихо. Только тяжёлые капли громко стекают с моего подбородка на пол. Они впитываются в мятый воротник, растекаясь по ткани пятном, щекочут кожу на затылке.       Меня совсем немного попустило. Перед глазами больше не пульсирует предобморочное тёмное полотно, и на том спасибо.       Я трясу башкой из стороны в сторону и вожу ладонью по лицу, сцеживая остатки воды. Краем глаза я замечаю девчонку у соседней раковины. Кажется, это она шуршала в одной из кабинок. Впрочем, сама виновата, что столкнулась со мной.       Я делаю шаг к ней. Одной рукой стряхиваю пепел с кончика сигареты, чтоб затянуться, другой — хватаю подол её платья: жёсткий, сетчатый и полупрозрачный, как снежинка. Я задираю его и прижимаю к лицу, избавляясь от остатков влаги.       — Эх, шлюшка, так себе из тебя полотенце, — говорю, даже не взглянув на неё. — Могла бы быть и помягче.       — Это «полотенце», — она подбирает влажный подол: тонкая ткань липнет к её пальцам пленкой, — стоит десять кусков, грязная ты свинья.       Мы резко встречаемся взглядами.       Во мне ни грамма сна, желания и энергии, но почему-то её ответ вызывает во мне куда более бурную реакцию, чем утренние угрозы об отчислении. Я отлипаю от куска мрамора и расправляю плечи, становясь в разы крупнее и выше, чем эта храбрая сучка. Она играет со мной в гляделки, не заламывая шею. Следит исподлобья, как зверёк, и медленно моргает.       А потом её внимание привлекает моя сигарета. Компенсация за ущерб? Вряд ли, но она выхватывает ее из моих пальцев и ловит фильтр губами.       Я знаю, что нужно что-нибудь сказать, но мне не до того. Я ведь хочу получить свой блядский зачет. Так что пусть берёт... на, забирай, паршивая сука. Мою сигарету, мой внимательный взгляд, приоткрытый рот, готовый выплюнуть обидный эпитет, да только вот голова не функционирует, и буквы в слова не складываются.       — А насчет сервиса... — она шумно втягивает в себя дым.       Её бритвенные скулы выглядят нездорово, но не мне судить. Метр с кепкой, и весит по виду, дай Бог, килограмм тридцать. Я гляжу на неё и боюсь тронуть, вдруг рассыпется, как песочный кулич. Её тёмно-зелёные глаза неотрывно наблюдают за мной, и это кажется чертовски знакомым событием. Хотя я так и не смог восстановить в памяти образ девушки с волосами кричащего красного цвета, потому что именно такими у неё они и были в тот день.       — У тебя нет таких денег, чтобы я хотя бы на член твой взглянула, — она закончила эту фразу игривым, но подстёгивающим тоном, и сразу же отправила бычок щелчком в раковину. — Бывай.       Я был уверен, что мы больше никогда не встретимся.       Но я наткнулся на неё в том самом клубе спустя неделю. Она пришла в том же наряде, в котором я её запомнил с нашей первой встречи. Только вместо чёрных волос по пояс у неё теперь ярко-красные патлы с мелкими вафельными кудряшками.       Она постоянно красила волосы, сколько я себя помню. Ей ничего не нравилось в своей внешности дольше пары дней. Никогда.       — Так ты учишься в моём универе? — не прерывая наш танец, я кричу ей это на ухо, иначе она просто не услышит.       — Нет, это ты учишься в моём универе, — она притягивает меня, схватив за затылок, и отвечает ещё громче.       — Я всё ещё не знаю, как тебя зовут, — добавляю.       — Ева, — томно, улетая в звенящий хохот, отвечает девушка. — Зови меня Ева! — её впалая щека отирается о мою скулу, и Ева обнимает меня за шею, продолжая танцевать свой танец, наперекор ритму и темпу музыки, которому подчинялись все, кроме нас.       — А я Серёга.       Пускай я и представился, не было абсолютно никакой гарантии, что Ева меня запомнит.       И Ева действительно меня не запомнила.       На следующее утро мои смки были прочитаны, но ответа не поступило ни через пару дней, ни через неделю.       Я слушаю, как он ругается. Потом слышу, как монеты падают на пол, и Коля опять матюкается. Я думаю, а не повесить ли мне трубку прямо здесь и сейчас? Но у меня комплекс упущенных новостей: это значит, что я никогда не ухожу с вечеринки первый и всегда дослушиваю собеседника до конца.       Обмотав проводом свою шею, я смирно стою у домашнего телефона, приложившись плечом к стене, и слушаю. У меня похмелье. Мне отвратительно хуёво. Всё болит.       Что я вчера делал, сука, что всё так болит?       Коля говорит монотонно и вяло, потом вдруг набирает обороты и начинает вещать громче, матеря меня всеми возможными и невозможными словами.       Конечно, я знаю, в чем его проблемы. Я понимаю это в ту же секунду, когда поднимаю трубку и слышу его голос на другом конце провода. Слухи. Слухи. Слухи. Обо мне и Еве. Будет проще сказать «‎о нас»‎, но у меня язык не поворачивается так говорить о той, кого я потерял и до сих пор не мог поймать. Это, блять, как проебать ролс ройс, в натуре. До сих пор не понимаю, как так вышло.       Так вот — проблема Коли в том, что он единственный мой относительный кореш, к которому все побежали разнюхивать свежую сплетню.       — В общем, — говорит Коля, когда я уже планирую повесить трубку. — Приходи сегодня в «Три серпа», Ева будет там, — он сбрасывает первый.

Я тебя изувечил, хотя лечил. Я тобой заболел, хоть и изучил. Я тебя и душил, и стрелял, и казнил, паразит, я тебя ощущал под костьми, кислотой в щелочном растворе.

      Я сжимаю не телефонную трубку, а кирпич. Всё кругом в осколках и рука у меня вся залита кровищей из-за битого стекла.       — Бля, — нервно вырывается из меня со смешком. Я бросаю кирпич и протягиваю руку в пробитую стеклянную дверь, чтоб щелкнуть замок с обратной стороны. Это какой-то неприметный магаз в неблагоприятном районе. Даже сигналка не сработала.       Я брожу вдоль обставленных шмотками рядов и сканирую взглядом её мелькающий силуэт в крохотном пространстве между полок. Не выдержав дольше пяти минут, я сую лапу сквозь ряды пиджаков, чтобы притянуть Еву к себе.       Она вся растрёпанная, зацелованная, в моей собственной рубашке (подмечаю с опозданием, что на мне самом из одежды лишь брюки). Её губы разводят меня на поцелуй. Я только «за». Сразу же толкаюсь языком ей в дёсны, вплетая пальцы в растрепавшиеся фиолетовые волосы. Это произошло после встречи в «Трёх серпах», точно. Воспоминания постепенно останавливаются в моей голове.       — Бери всё, — оторвавшись от неё лишь на секунду, говорю и разглядываю её донельзя счастливое лицо. — Всё, что захочешь. 　       Мы бежим по асфальту босые. От кого? Никак не могу вспомнить.       В ту ночь стоял собачий холод на улице. Мокрый неровный асфальт обжигал стопы.       Я с голым торсом, Ева — без трусов, кажется. В одной моей рубашке.       Я подхватываю её на руки и отрываю от земли, закинув на плечо. Несу бессвязный бред и с трудом сохраняю равновесие. Говорю ей про что-то своё, наболевшее, про маленькие победы и огромные поражения, про то, как раньше играл в хоккей, и как впервые в жизни подрался за девчонку.       А потом я падаю. Вместе с Евой валюсь прямо в кусты. Это ужасно неприятно, но ей, отчего то, безумно весело. Ева смеётся звонко и заливисто.       — Красивая, — я долго наблюдаю за ней, прежде чем признаю это вслух. — Ты такая красивая, Ева. Будь только моей? Умоляю, — я повторяю тише: — Умоляю.       «Три серпа» — это хорошее место с плохой выпивкой. Алкоголь там весь бадяженный. Но этот бар славился не столько своей выпивкой, сколько теми обстоятельствами, при которых можно было непринуждённо и легко заручиться наркотой (в основном химкой).       Я прекрасно запомнил этот день, потому что именно в тот день я выяснил, что Ева употребляет.       Она переминется с ноги на ногу в подворотне за клубом, там, куда не доставали камеры, и сыпет райскую пыльцу в колпачок моей сигареты.       — Напомни, — подаёт голос девушка. — Как тебя зовут? — и тут же подносит фильтр к своей ноздре, зажав другую. Жадный глубокий вдох, и Еву тут же передёргивает. Она выдыхает, облокотившись на стену позади неё. В лёгком полушубке, блестящей юбке, узком топике и с фиолетовыми волосами — она снова экспериментирует со своими образами.       — Серёга, — напоминаю ей.       — Ах, да, Серёга, — хихикает Ева, протягивая мне сигарету, которую я ловлю губами. Она сама меня подкуривает, и я не раздумывая затягиваюсь. — О нас с тобой слишком много болтают в универе, хотя я вижу тебя первый... второй раз в жизни?       — Шестой, — хмыкаю я. — Просто у нас обоих дерьмовая репутация, — и выдвигаю своё предположение по поводу всей этой ситуации. — Мои предки умерли, когда я учился на первом курсе. А у тебя всё в шоколаде, и бабла жопой жуй. Пока я скитаюсь по впискам в репликах и затёртых до дыр кроссах, ты нюхаешь это дорогущее дерьмо и не знаешь печали.       — У тебя нет девушки, а, Серёга? — совершенно бессовестно игнорирует мою речь Ева, переходя к главному.       Я поднимаю на неё взгляд, полный надежды, и отвечаю:       — Нет...       — Слушай, — она растирает своё счастливое лицо крохотной ладонью. — Заведи, а? Эти тупые слухи меня доконают. Только не сегодня, — закончив разминать собственные щёки, она тычет мне пальцем в грудь. — Сегодня побудь моим парнем, хорошо?       — Хорошо.       — Раздень меня.       — Что?       — Раздень, говорю, придурок, — и она тут же сгребает меня за грудки, расстёгивая рубашку до последней пуговицы. — Раздевай! А я буду кричать, что ты насильник. Какой-нибудь дурачок с комплексом героя выскочит, чтобы мне помочь, а мы его вырубим и обчистим его карманы!       — Но зачем... — искренне охуеваю я. — Тебе нужно лавэ?       — Нет, Серёженька, — её ладонь мягко шлёпнула меня по щеке. Я сдался, это было впервые, когда она позвала меня по имени так ласково.       Ева привстаёт на носочки и короткими невинными поцелуями осыпает мой рот.       — Мне нужна жизнь. Настоящая жизнь, а не рутина, и не подобие жизни, не выживание. Мне нужна жизнь, понимаешь?       Мы сделали именно так, как хотела Ева. Мы прожили этот день.       Мне было не жаль типа, решившего вступиться за девчонку, что лично огрела его со спины какой-то металлической палкой, пока тот пытался разобраться со мной.       Простота хуже воровства — с этим я согласен.

***

      Я пришёл в себя лёжа на грязном полу в ванной Евы. Я знаю, что это её ванна. В ней пахнет краской для волос, а на тонкой ниточке, натянутой для занавески, сохнет её нижнее бельё. Но дело в том, что это бельё сохнет уже не первый месяц. Кажись, его пора выбросить.       Приподнявшись на локтях, я бросил взгляд на собственные руки. На сгибе локтя у меня растекался здоровый синяк. Всё-таки ставить уколы у меня получается паршиво.       Я с трудом поднялся на ноги. Жутко хотелось сдохнуть. В жар бросило, когда ещё валялся на полу. У меня изнутри всё зудело, если это можно так назвать. Бесконечный ужасный зуд, и почему-то настроение ни к чёрту.       Пройдя по коридору, я захожу в гостиную и обнаруживаю Еву на полу.       — Ева? — зову её, отчего-то без особо энтузиазма. Даже сил нагнуться нет, так что я пытаюсь разбудить её, слегка попихав стопой в плечо. — Ева?       Но Ева не реагирует. Только тогда я допускаю, ту самую, страшную мысль. Только тогда я ощущая, как нечто в груди рвётся на куски.       — Ева! — обрушившись на пол, я сгрёб её лицо. Неловкие поиски пульса обратились в настоящее испытание. Я щупал её запястья и шею, но так и не смог нащупать ничего, даже отдаленно напоминающего пульс. — Нет... — с ужасом выдыхаю. — Нет! — и вскакиваю на ноги, бросаясь искать свой телефон.       Он оказался на кухне (один Бог знает, почему). Я не раздумываю вызываю скорую и всё им рассказываю. Всё, чтобы не спалиться:       — Она ну, понимаете... в клубе мы тусили, да. А потом кто-то предложил попробовать уколоться, ну, мы и укололись. Да. Да. Нет, сейчас мы дома, да! Она отлично себя чувствовала час назад. Да. Прошу, быстрее! У неё нет пульса. Хорошо.       Когда санитарка сбросила, я тут же побежал из последних сил в гостиную.       Шприцы, ложки, остатки героина — всё это отправилось в мусорку.       Только после уборки я упал перед Евой на колени и, наложив одну руку на другую, принялся делать массаж сердца. Сто нажатий в минуту. Так сказал диспетчер скорой помощи. Сил в руках не осталось, но меня это не останавливало.       — Раз, два, три, — продолжая надавливать на её грудную клетку, считаю я. — Четыре, пять, шесть, Ева, умоляю тебя, — у меня болят руки. Кончики пальцев немеют. Я не чувствую собственного тела. — Семь, восемь, девять, Ева! — в горле пересыхает, сушняк долбит лютый, я раздражаюсь, когда смотрю на девушку, что лежит на полу. — Очнись, сука! Десять! Одиннадцать! Двенадцать!       И так на повторе, долгие, тянущиеся, болезненные минуты, пока не съедет крыша или не подъедет скорая.