Любит, поцелует

Вытянувшись на диване, свободном в отсутствии Гаса и остальных, Хантер направил безучастный взгляд в потолок. Ему не хотелось искать развлечений в книгах или «теловизоре», достаточным было провести острым решением по тонкой полоске липкой ленты и раздвинуть картон, защищающий воспоминания. Хантер знал, что хранит внутри настоящие события, кусочки реальности, но кроме него – никто больше. Из-за этого казалось, что память его, за исключением последних месяцев, постоянно всеми обсуждаемых, лишь фантазии. - Это было, - прошептал Хантер. – Это произошло. Это – мое. Он закрыл глаза и стиснул зубы. Под ножом затрещал скотч. Высокие потолки, маленький Хантер, большая оплошность. - Теперь вы отправите меня? На миссию на поиски крови Титана, ой… - Хантер прикусил язык. Распоряжения еще не было. Об этом никто не знал, лишь сплетни ходили. - У маленьких кувшинов большие ушки, да? – хмыкнул Белос, сквозь глазницы золотой маски наблюдая, как Хантер краснеет. - Большие уши, - повторил Хантер вслух. Диван под ним скрипнул. Вчера был вторник, на ужин ели «арроз-кон-польо» и Хантера снова тошнило от человеческой злаковой культуры, хотя он доел до конца и поблагодарил Камиллу. Еще они смотрели истории про животных, лишенных речи. Уиллоу его поцеловала. Уиллоу его поцеловала! Хантера снова затошнило, хотя сегодня он ничего не ел. Они остались вдвоем дежурить на кухне, мыли посуду, вытирали со стола. Одна лампочка перегорела и теплый свет оставшихся создал атмосферу доверия и ранимости. Он повернулся к Уиллоу, любуясь зеленью ее глаз, хотел сказать, как высоко ценит их дружбу, а она его поцеловала. Когда тебя целуют, тебя любят. И меньше всего на свете Хантер хочет, чтобы их с Уиллоу связывала любовь. Бледное лицо Хантера обесцветилось совсем. Росчерки шрамов проступили, как свежие, а зрачки расширились и стали матовыми, прекратив реагировать даже на тот тусклый свет, что их окружал. Он отшатнулся, прижимая ладони ко рту, хотя следовало бы к ушам. «Большие ушки». Он не хотел услышать то, что Уиллоу ему сказала, принимая ужас за робость и смущение. Смелая честная Уиллоу Парк понятия не имела, что на ее языке и на языке Хантера любовь обозначает разные вещи, практически противоположные. Забота, защита, симпатия – все это у Хантера было в достатке. Но Уиллоу ужаснулась бы, узнав, какую чудовищную искаженную форму в его мире воплощали все эти вещи. Ее тихое, твердое признание уничтожило в Хантере все, что наросло за то время, что они были знакомы. С невинным поцелуем, который девушка была бы не против углубить, она проложила между своим сердцем и сердцем Хантера бездонный каньон. Гораздо шире, чем тот, о котором рассказывали по «человизору». Прокручивание событий вторника вогнало Хантера в подобие транса. Не сон и не бодрствование постепенно лишались звуков, затапливались мутью, сквозь которую проступал страх. Пульс гримволкера разгонялся, глазные яблоки панически метались под веками, Хантер не видит источника страха и от того кажется, что страх везде. Он под постоянным давлением на нервы и боится еще сильнее, задыхается в тоскливом киселе ужаса и скорби. И потом он видит Белоса. Дядя сгущен из тумана и теней, из страха и обожания, он Император Кипящих Островов и самый близкий человек Хантеру. Хозяин гримволкеру. Изначальному ортету – брат. Он – всё. Хантер рванул к нему, как рванул бы к пузырю воздуха и свету, будучи погруженным на дно. Насильно, безобразно и кроваво из его сердца вырван кусок в форме мужчины в плаще и в золотой маске с рогами. Уиллоу не перекроет, ее форма иная и не подходит. Единственная любовь Хантера – огромная ложь. И к ней нет тропинок, нет возможности вернуться. Он бы все сделал, все отдал, но у него никто не попросит. Не приходя в себя, Хантер касается шеи, сжимая пальцы. Однажды Белос протянул руку и невесомо удерживал ее, что Хантер чувствовал равным накручиванию золотой цепи на кулак. Хантер приближался с каждым витком на зов горящих голубых глаз в томном прищуре. Пусть ему страшно, пусть он не чувствовал кончиков пальцев от ужаса, но жило в нем и другое, тяжелое, нечеловеческое, что просыпается лишь иногда, с чем дядя всегда готов помочь справиться. Когда помогают, то любят. Между Императором и Золотым стражем особенная связь. Сердцебиение выдавало его слабость. Куда привычнее - оказаться между колен Императора, но тот медлит, а Хантера трясет, и он не знает, почему. Тренировки даются ему все ощутимее, должно быть устал. Хантер приблизился, как велел ему жест. Послушный ему, сделал еще один шаг в личное пространство императора Белоса и жар его тела смешался со спокойным теплом, исходящим от дяди, что смутило его. Хантер понял, что дядя Белос чувствует то же, что и он. Хантер не понимает, когда можно касаться императора, но сегодня явно нет. Остановленный коротким кивком маски, он смыкает запястья за спиной и круговой жест сиянием запирает их вместе. Со спущенными штанами Хантер шаток, неустойчив. От падения его удерживает сам Белос, прижимая к себе. От его ласки земля из-под ног уходит окончательно. Маленьким Хантер так боялся, что став Золотым Стражем не сможет сидеть у дяди на коленях. А теперь сидит. И Белос внимательно изучает его, ведь они близко-близко. От его внимания Хантер старается не дышать. Округлое болезненное чувство, давящее изнутри, сжимается внизу живота. Император Белос нетерпеливо прицокивает языком. Хантер напряг бедра и приподнялся, давая члену занять правильное положение. Чувствуя, что за подобную дерзость не последует наказания, он позволил себе двигаться, чтобы член скользил меду ягодиц. Он стискивал его и разжимал, Император терпел выходку, а потом рассек воздух золотым когтем и запястья Хантера обожгло сжавшимся кольцом заклинания. Ойкнув, он резко выпрямился, отводя назад плечи в надежде ослабить боль, но пока Белосу не показалось достаточным, она никуда не делась. Превозмогая ее, Хантер заставил тело окаменеть и опустился на член так, как ему следовало сделать с самого начала, не испытывая чужого терпения. Глубоко. Мой император, так глубоко! Белос ласково приложил ладонь к животу Стража, сдвигаясь ниже, где располагалась боль. От его ласки огонь немного утих, а Хантер облегченно всхлипнул, продолжая дрожать. Дрожь эту Белос собирал с влажной кожи, с острых волосков, выдающих состояние его послушного Стража, в горсть. Где-то там же корчилась маленькая золотая душа. Хантер ритмично двигался, стараясь не шлепать по коленям императора бедрами. Его собственный член стал горячим и твердым, от того, как Хантер опускался и поднимался, он болезненно покачивался, но без участия дискомфорт лишь усиливался. - Мой император, - тихо попросил он, когда пытка стала невыносимой. – Позвольте мне. Он сосредоточился на золотой маске, угадывая, какое под ней сокрыто выражение лица. Сердце его надеялось на лучшее. Но Белос молчал и запястья оставались стянутыми. Головки коснулся золотой коготь, вызвавший в смиренной мольбе истерику. – Нет! Умоляю, нет! Раздался тихий короткий выдох, услышать который мог лишь тот, кто надрессирован определять настроение по дыханию. Он украл у Хантера голос. Император не любил, когда его упрашивали. Он сам знал, кого миловать, кого карать. И милосердием не славился. Нежная розовая головка под его когтем прожалась, словно готовая впустить в себя. Хантер затряс головой и нагретая дыханием маска с него спала. Он был бледен, пот катился по щекам, смешиваясь со слезами, - Дядя, умоляю! Хантер не обманывался, что по его просьбе, но Белос все же убрал руку. – Благодарю вас. - Не вынуждай делать тебе больно, Хантер, - просит его император услугой взамен. – Не хочу видеть, как ты страдаешь. Пораженный признанием и близостью, Хантер расслабил стиснутые челюсти и улыбнулся. Император не хочет видеть, не надо ему показывать. Пусть, когда маска со звоном упала, Хантер не ощутил в движениях императора раздражения и неудовольствия, наверняка он не желал видеть и другие его несовершенства. И новый шрам на подбородке. Хантеру стало гадко от себя. Потный, измятый, испачканный, он предстал взгляду Императора Кипящих Островов самым недостойным образом из всех. Ободряющего касания хватило бы поправить его чувства, или, возможно нескольких слов. Но император Белос хранил молчание, рассматривая его бесстыжий вид через прорези маски. Голубые глаза горели, оставляя на теле Хантера ожоги, и тот подумал о наказании, которое его ждет, если он выпрямится и поцелует холодное золото. Внутри ослизнилось. Его бедра соскальзывали, с замкнутыми в заклинании руками он ничего не мог сделать, но Белос придержал его. Чем сильнее скользил Хантер по теплым коленям, тем сильнее становилась хватка. Жадная, нетерпеливая, оставляющая следы. Если тебя вот так держат и отпускать не хотят, ты нужен. Любим. По ноге растеклась вязкая полоса. Когда руки Хантера свободны, пусть плечи сводит судорога, он не верит, что император обнажил перед ним лицо. Лишь это владеет его вниманием. Теплая ободряющая улыбка, что Хантер искал. Быстро, пока можно, он целует Белоса без спроса, покрывая лукавыми, пылкими, невинными отпечатками губ сухую щеку, и следами множества торопливых поцелуев попадает в сладкое болото поцелуя одного. Долгого. Неожиданно глубокого. Без возможности его прекратить. В груди больно застучала кровь, и за выдохи использованного воздуха приходилось сражаться, но Хантер счастлив. Когда тебя целуют, тебя любят. Хантер любил в ответ. Да, сейчас Император взял его слишком глубоко, он оказался не готов. Но Хантер робко понадеялся, что когда подрастет, член станет помещаться в нем удобно. Не нужно будет спать на боку, оберегая поясницу… Визг тормозов, гомон, хлопанье двери вырвали Хантера из сладкой грезы. Он с горечью осознает, что давно вырос, но окидывая взглядом фигуру хохочущей Уиллоу, с досадой понимает, что ее любовь в нем не поместится все равно. Ее сияющим глазам места нет. Внутри щебечет птица, ее голос похож на скрип золотых сочленений, сшитых с грубой кожей. Хантер сжимает на груди ткань футболки, будто в прощальном переплетении пальцев, улыбается пошире и, следя за ударениями, спрашивает, как прошла поездка в «comercio». - Да, да, мне лучше, - врет он.