Если бы он знал

Всё, что на твоей душе, молю, говори мне

Если вы попросите его охарактеризовать Джина, он скажет — «Константа». Нет, конечно, на интервью он скажет «Ворлдвайд хендсом». Но внутри, быстрее, чем он успеет это осознать, пронесётся — «Постоянная». Более нерушимая, чем ещё пять таких же постоянных рядом. Он не знает, когда именно эта математическая ассоциация оформилась в его рациональном мозгу. Кажется, что постепенно, по атому он собирал её в себе. И кажется, что знал о ней, ещё когда Джин только занёс ногу, чтобы переступить порог компании. Джин пришёл, а он только посмеялся — красавчик с нежным вокалом, вы серьёзно? Нет, среди них уже были несколько трейни-вокалистов, и они с Шугой даже милосердно не буллили их. Но никого настолько, ну, знаете… красивого. Айдольского. Никого настолько «не-свэг». На кой чёрт он им нужен? Джин смущённо улыбался, сносил своими широченными плечами узкие косяки дверей, изо всех сил ставил голос. Носил клетчатые рубашки и кеды, пытался сильно не выделяться. Шутил абсолютно по-дурацки и абсолютно по-дурацки смеялся. По-дурацки не понимал, что никому кроме него не смешно. Ещё Джин лажал в танцах даже, чёрт возьми, сильнее него. Ещё любил крутиться перед зеркалом, зачёсывая волосы то так, то эдак. И не только себе — всем, кто попадал под руку. Хосок регулярно радостно под неё попадал. Джин смотрел сопливые дорамы вечерами, жрал мороженое вёдрами (и не парился о прыщах!), мечтал однажды оказаться на месте одного из тех красавчиков на экране — не ради красавицы-актрисы, а ради роли. А он всё смотрел, напрягая непроизвольно челюсть, и никак не мог понять — ну на кой чёрт-то? А потом, почти сразу следом после Джина, появился Чонгук. А потом, через некоторое время, Тэхён. В общежитии от двух малых стало нестерпимо шумно. Прежний, до-джиновский их старший — Шуга — стал всё чаще пропадать: то в студии, то ещё в студии, а может быть вообще в студии. Сам он либо втыкал поглубже наушники, либо орал, чтобы заткнулись и дали отдохнуть. Малые затыкались, а он почти не испытывал чувства вины. Оправдывал себя тем, что, если они пришли за славой, деньгами, мечтой или за чем ещё они там пришли, то пусть пашут на тренировках, а не доигрывают свой разгулявшийся в жопе детсад. Джин на это почему-то вздыхал, чем бесил ещё больше. А потом Джин стал брать Чонгука к своим родителям погостить, ведь родня макнэ была слишком далеко для частых визитов. Покупал ему банановое молоко. Хвалил за стирку вовремя и аккуратность в вещах. Не смеялся над стеснением переодеваться в общей комнате. А потом долго разговаривал с Тэхёном вечерами — об адаптации в столице, о важности собственного Я, об уверенности и ещё о чём-то настолько секретном, что они склоняли головы поближе, и руки Тэхёна подрагивали, а лицо становилось совсем потерянным. А потом брал их обоих с собой в постель, когда они, перевозбуждённые догонялками по несчастным тридцати квадратным метрам общежития, никак не могли уснуть — и нашёптывал им о больших сценах, о мировых наградах, о толпах восторгающихся их талантами людей, о любви, которая обязательно придёт — до тех пор, пока эти воробушки, счастливые, не жались друг к другу и не засыпали, похихикивая от таких далёких, но горячих мечт. И он понял. Понял по тому, как Джин тепло улыбался, привозя Чонгука от родителей с сумками, набитыми домашними заготовками. Понял по тому, как малой после этого полнедели ходил за Джином хвостом — поможет на кухне, прикроет в танце, потащит смотреть кино. Понял по тому, как Тэхён после разговоров обретал — пока только на несколько дней — крылья. Одевался так, как хотел, а не подстраивался под их пуленепробиваемый реп-лайн. Кривлялся и тешился от души не только с Чонгуком, но доставал и Хосока, и даже осмеливался сделать несколько выпадов в их с Шугой сторону. Проявлялся. Понял по тому, как втопляли с утра младшие на уроки вокала и танцев — стремились аж шнурки не завязывали. За мечтой. Чимин пришёл последним, за несколько жалких месяцев до дебюта. Пришёл и понял — он попал в мясорубку, которая не имеет права давать сбоев. Принял это и стал ещё одним винтиком. Никто не мешал ему убиваться на тренировках, никто не мешал грызть себя за отставание и несоответствие концепту — бальник с контратенором среди хип-хоперов. Джин только иногда незаметно подкладывал ему больше рамёна. Переносил его, уснувшего прямо за столом, в кровать. Демонстрировал высоту своего голоса — почти до петушиного, в шутку — чтобы Чимин не чувствовал себя белой вороной. Джин, не осознавая и не намереваясь, шёл по единственно возможной и правильной для него дороге — дороге старшего брата. Мудрого, заботливого, уважаемого и, да, незаменимого. А потом его самого назначили лидером. Бумаги, менеджеры, контроль. Концерты, фансайны, фотосессии. И всех — посчитать по головам. Всем — донести указания. Для всех — строгость и собранность. Конечно, он не был таким. Если бы тогда ему нужно было охарактеризовать себя, он бы сказал — «Забывчивость». Взять зарядку и забыть отдать. Танцевать пять часов — и на финальном прогоне забыть начисто весь второй куплет. Собираться на съёмки и забыть Шугу, который уснул в студии. Пуленепробиваемые хихикали, злились за задержки, закатывали глаза. Лидер же, что ты в самом деле. А Джин — нет. Находил потерянные наушники для него. Приносил еду, когда он забывал поесть. Тащил на буксире забытого (а то и упирающегося) Юнги. Затирал дочиста то, что не выходило у него. Он злился и психовал. От ненужной, лишней ответственности, которую пришлось в себе взращивать. От усталости — он и так не был идеальным, самым неидеальным из них, по собственному мнению, был. Зачем добавлять ему ещё больше пунктов считать себя никчёмным? А ещё от чёрной неблагодарности, которой платил Джину. На фоне Джина он казался себе карикатурой на лидера. Ни задушевных разговоров, ни понимания, ни авторитета — только «пойди», «надо», «не обсуждается», «ой, забыл». Посмешище. А Джин — старший, собранный, чуткий. И всё это без усилий. Ведьмак. На кой чёрт Джин тут нужен, понижать ему самооценку? Их поставили в пару. В фансервис. Он желчью исходил — такого красивого Джина к такому… нему? Это что, ещё один способ поиздеваться над ним? Да как он должен приобнимать его, заигрывать, касаться, когда он дышит рядом с ним плохо? Да, да, дышит плохо, ну и что с того?! Он вон какой красивый. Взрослый. Заботливый. Мудрый. Внимательный. Трудолюбивый. Да чёрт возьми, хороший он, Джин этот. А он что… Кто вообще в это поверит? Поверили. Подхватили. В его деревянные обнимашки поверили, в улыбки смущённые, в робкие касания. Знали бы они, почему они смущённые и робкие. Да потому что Джин, заметив его неловкость, как будто и его самого решил под крыло взять. Заботу проявлять начал — по-своему, по-джиновски. Покормит, одежду подготовит, лирику новую похвалит. А он вроде как и не против… Ну жизнь упрощает, честно. А вроде как и… нужен Джин этот всё-таки, получается? Маленькие детки — маленькие бедки. Детки росли, хёны росли, группа росла и фанбаза вместе с ней. Плотнее расписание, короче отдых, больше ответственность. И так как-то естественно сложилось, что то, что не успевал он сам — по прежнему подхватывал Джин. Вся бытовуха по-прежнему на Джине. А работа — на нём. И пятеро разновозрастных детей. Старшие — вещи в себе, за младшими глаз да глаз. И тогда он подумал — как же хорошо, что он может положиться не только на свои глаза. Хорошо, что у него есть глаза не напротив — рядом. И с тех пор не то чтобы как-то всё поменялось. Но пошло легче. Не было нужды больше ощетиниваться на любую попытку помочь. Не нужно было перетягивать на себя одеяло. Потому что он понял — с другой стороны не тянули, с другой стороны заботливо подтыкали. И он тоже учился обращаться с одеялом бережно. Учился и разговоры вести не только по делу, но ещё и по душе. Вникать в чувства, а не только в распоряжения менеджеров. Совмещать эти два понятия научился уже сам. Учился отпускать контроль там, где он в принципе невозможен. Учился усиливать его — не железным кулаком, но доверием и уважением. Стоять горой за своих тоже учился — тэкуков, когда всё стало слишком очевидно, с Джином отвоевали плечом к плечу. И тогда он в очередной раз не просто посмотрел на Джина — увидел. В очередной раз словно впервые. Понял, что вся забота Джина, его внимание, проницательность росли из тех же корней, что и его собственные требовательность, целеустремлённость, решительность — из принципов. Не из желания подстроиться, понравиться, притереться. Просто для Джина комфорт — это принципиально. Так же, как и для него самого — стремление к невозможному совершенству. Поразился своей слепоте. Извинился перед Джином — внутри — за неё же. И продолжил учиться. По чуть-чуть учился любить себя. Не тогда, когда уже миллионы фанаток с ума сходили от вида его проработанных грудных мышц. Тогда, когда Джин, сидящий рядом после их долгого, изматывающего разговора с Чимином о его бесконечных диетах, в тишине гостиной глухо произнёс: «Ты молодец. Я столько раз пытался, и так и не смог объяснить ему… Думаю, у тебя получилось». Приобнял за плечи, привалился виском к плечу на несколько секунд, поджав губы в усталой улыбке. А его самого затопила такая нежность и благодарность, как будто до этого не говорили ему сто раз на интервью и тысячи раз в соцсетях по всему миру, что он лучший лидер. Как будто слова эти — всё, что ему нужно было, чтобы понять — он на своём месте. И гордость в этих глазах со слегка опухшими от недосыпа веками — лучше любого энергетика или кофе мотивирует продолжать. Позже, став ещё старше и самую чуточку мудрее, разглядел в глазах рядом не только гордость или заботу. Но и то, в чём ему как лидеру, айдолу и признанному таланту часто отказывали — понимание. От публики, от компании — ожидаемо. От мемберов — больно, но привычно. Он мнил себя одиноким, и дело вовсе не в вершине, на которую они забрались. Дело в том, что в этом восхождении он шёл впереди. Прощупывал дорогу, ограждал от ветра, сверялся с картой. И как-то за всем этим упустил, что замыкающему так же сложно. Что он тоже один, только не перед взглядами, а этих самых взглядов лишён. Позаботиться о воде для жаждущих — «Спасибо, Джин-хён» — привычно. Встать пораньше, чтобы разбудить — «Джин-хён, отстань, ещё пять минут» — стабильно. Осадить разыгравшихся — «Джин-хён, ты как старикашка…а, ты же он и есть!» — необходимо. Он тоже это делал, они все это делали — недооценивали. Не ценили. Вроде как самый старший, а что ещё от него ждать? Он и должен таким быть. Но теперь он не просто воспринимал, как должное, а действительно понимал — да, должен. Он должен, и Джин должен. Остальные — выбирайте роль себе по вкусу, любую. Хотите — вообще не выбирайте. Фырчите злобными ежами по общежитию, распугивайте мрак в углах взрывами хохота или не распугивайте — прячьте в нём свои запретные поцелуи. Они тоже и пофырчать, и похохотать могли. Поцелуи свои он скрывал в других местах, Джин, наверное, тоже. Вот только после этого — будьте добры, вернитесь в ускоренном темпе в привычные модели. Иначе — разброд, иначе теряется спокойствие команды, которое терять категорически нельзя. Иногда ему сильно не хватало тепла — живого, человеческого, близкого. В тот вечер, наверное, очень сильно не хватало — почти до слёз. Во всяком случае, именно так он объяснял себе то, что произошло на кухне, и объяснять по-другому не собирался. И всё же, как же в тот момент было действительно тепло. Спросите о деталях — да шут их знает. Видимо, он шут, раз запомнил почти каждое мгновение. Какой-то вечер, какой-то график, какие-то строчки в голове. Кухня, поздний вечер, свет от холодильника. Толкаются за бутылку холодной воды. Тихий скрипящий смех, переплетённые вокруг бутылки руки и лица слишком близко. Тёплое дыхание по щекам, следом — мягкие-мягкие губы и ноль мыслей в голове. И ведь Джин не оттолкнул, не ударил, даже не возмутился. Только после посмотрел — до пронзительного. С замиранием. Красиво. — Джин-хён, я… — Не надо, Намджуни, всё в порядке. — Нет, послушай. Прости. Я не знаю, что это было, правда. Одиноко в последнее время. Смешок, полуулыбка, взгляд в сторону. — Это да… Так ты пить будешь? И всё. Никаких обсуждений, никаких вопросов, никаких упоминаний и косых взглядов. Наверное, им было так легче. Правильнее. Они в очередной раз друг друга поняли, как водится, без слов. Декабрьские ночи в двадцать втором году в Сеуле холодные. Он бредёт домой, кутаясь поплотнее в шарф. Альбом выпущен, но студия не отпускает. Завтра провожать, потом — опять в студию. Хочется. Чешется. Зудит. Ещё не всё сказал. Дойдёт до квартиры. Закинет фотки в инстаграм. Примет душ. Ляжет, заведёт будильник и попытается уснуть. Разумеется, не выйдет. В последнее время у него всегда так — хочется уснуть и не можется. Мыслей слишком много. Сожалений. Невысказанных когда-то слов, что он отодвигал подальше в сознании, пока было время напряжённой работы. Теперь же пытается воссоздать тот график, да видимо жизнь сказала «Неа, нет. Я так больше не играю». И приходится играть по её правилам. Много думать. Много проговаривать — мысленно или в лирике, потому что время сказать лицом к лицу безнадёжно упущено. Хотя с Джином не так. Там, где они молчали — говорили действия, чуть позже — глаза. Не было и нет между ними недосказанности. Уже и не будет, наверное. Один из редких людей, которым он не задолжал слова. И за это он ему благодарен. Но если бы Джин только знал, как искрилось бенгальским огнём в груди каждое поддерживающее объятие. Как мурашками по шее отдавалось нежно-заботливое касание выбившихся из причёски прядей. Как уходил пузырьками вниз по горлу каждый комплимент в его сторону, незапланированно и самовольно слетевший с губ. Как просто смотреть на него само по себе было моментом, наполненным смыслом. Он расскажет ему всё это когда-нибудь в следующей жизни. Когда они родятся без предначертанного бремени всемирного внимания. Или не в таком консервативном обществе. Или хотя бы если у него будет больше смелости. Расскажет, несмотря на то, что Джин и сам всё знает. Знает ведь?