coda: burn to ash

Это была та самая вещь, то самое хрупкое, невысказанное понимание, уважение, основанное на экстраполяции, которую на самом деле никто вслух не произносил, так может ли он сейчас ее произнести? Может ли сказать что-то обо всем этом? Само ли все исправится или только проблемы принесет? Оценка ситуации: коммуникационный бункер Аль-Каталы был захвачен более трех недель назад. С того времени Джонни вел себя как понимающий, чувствительный и вдумчивый парень. Он никаким жестом не выказывал разочарования в том, что все его предложения поговорить обо всем этом были отклонены. И он все так же верен своей привязанности, как и был до этого, не испытывая видимого отвращения к перспективе проснуться рядом с чем-то еще более покалеченным, чем раньше. Дальнейшие рассуждения: Джонни только предполагал. Он не спрашивал, и это, вероятно, только потому, что знал о нежелательности подробного разбора полетов. Но все же дело было в том самом, что написано под заголовком «результаты», написанном жирным шрифтом и подчеркнутом несколько раз в этом воображаемом боевом отчете: заинтересованная сторона сходит, блять, с ума. Лейтенант «Гоуст» сообщает, что сдерживается, нервничает, испытывает разочарование. Испытывает влечение. И красным кружком обведены слова «чертовски отчаялся». Это правда. В первое время он ни к чему не был готов, ему претила даже сама идея чьих-то прикосновений, если только это были не нежные, осторожные руки, обхватывающие его тело. Но искоренить старые привычки стоит огромного труда, и каждое такое объятие сопровождалось отвлекающими собственное существо маневрами, пока разум обрабатывал эти приятные вещи, пока обволакивал их слой за слоем и откладывал куда-то в сторонку. Работа, обучение, физические упражнения — вот что он добровольно признает в разговоре с психиатром, и с точки зрения методики копинга — это не самое худшее. Хуже были секс, потребность выкинуть все из головы и отдача себя течению животного инстинкта — вот этого он не признает. Знает, что это принесет только беспокойство или, что хуже, запреты. Особенно сильно не хотелось признаваться в этом Джонни, потому что фраза «Трахни меня так, словно ты незнакомец из бара», вероятно, прозвучит не очень. Может, дома он и в безопасности, но слишком в безопасности. Трудно перебороть это. И, конечно, еще труднее набраться смелости и попросить то, что ему нужно. В какой-то момент ему все равно придется это сделать. Может, он слишком много думает обо всем этом. Теплая ночь, последние огоньки лета окрашивают небо в закатно-красный цвет. Прогулка по Крендельхильскому лесу была спонтанной, была способом отвлечься от морально изматывающего дня обучения, так что он почти ничего не сказал. Большую часть тишины заполнил Джонни, перебирая темы от вчерашнего футбола до последнего раза, когда он был в Глазго, до концертов, на которых он бывал, до подобных простых вещей, не обращая внимания, что на все это он получает лишь короткие ответы или лишь утвердительное хмыканье как знак, что он слушает Джонни. Но и затишья тоже были комфортны. Они оба предъявляют свои пропуски, чтобы вернуться на территорию базы, и именно на этом этапе им следует попрощаться, разойтись по своим зданиям, комнатам и вести себя так, как подобает. — Спасибо, что сходил со мной, — говорит Джонни с улыбкой на губах. — Поверить не могу, восемь лет тут служу, а там был впервые. Увидимся завтра? Ему стоит сказать «да». — Пойдем со мной, — говорит он вместо этого. Ни намека на удивление, только улыбка шире становится, а в уголках глаз появляются морщинки. — Как пожелаешь, — мягко говорит Джонни. Он говорит как пожелаешь, но на самом деле имеет в виду я желаю этого, невысказанное так же громко, как и все, что он произносит и вслух. Очевидно, что не совсем так, поскольку Джонни точно понимает, что его приглашают не просто посмотреть тупой фильм и заснуть, но нельзя винить его за это. Они проворачивали это неделями. Эскадрилья все еще в местах дислокации, и в коридорах стоит поглощающая тишина, но привычка заставляет их обоих держать рот на замке, когда они входят в казармы, поднимаются по лестнице и проскальзывают за дверь, на которой обозначен только номер без имени. В конце концов, даже если он чувствует тесную связь со своим именем каждый раз, как оно слетает с уст Джонни, оно все равно не является тем, что он хотел бы афишировать. Он скидывает всю свою одежду, до сих пор валяющуюся на кровати, в корзину для белья, а когда оборачивается, Джонни уже стоит без ботинок, потягивается, спиной к нему повернувшись. На руках вытянутых и спине великолепно выделяется идеально очерченные линии мышц. Глубокая впадина позвоночника просвечивает сквозь тонкую облегающую ткань футболки. В зеркале на стене он видит голубые радужки глаз. Наблюдают за ним. И он отворачивается, чтобы снять собственную обувь, чтобы не поддаться искушению потонуть в этом омуте. К тому времени, как он заканчивает, Джонни плюхается на кровать, перенося вес тела на руки и раздвигая колени. Смотрит ему в лицо, сидя вот так, заставляя тлеющий жар в глубине его сознания разгораться пламенем, но он остается там, где стоит, потому что Джонни говорит: — Не хочешь досмотреть тот фильм, что мы на днях начали? Нужно ответить, нужно вести себя так, как полагается нормальному человеку, но весь его самоконтроль будет в целости лишь до того момента, пока он не сломается. И шаг вперед, который он делает, — это момент, когда это происходит. Еще шаг, и он оказывается рядом с Джонни, загораживая ему свет и тень свою отбрасывая на его лицо. А затем он опускается на колени. Ладони находят бедра так точно, словно лазерным указателем ведомые, расползаясь по мягкой темной ткани спортивных штанов, и он смотрит за тем, как медленно пальцы скользят вверх с мягким шелестом трения хлопка о кожу. Собственное дыхание звучит чертовски оглушительно, и момент, когда он не осмеливается поднять взгляд, тянется, кажется, бесконечно. Джонни намеренно раздвигает бедра немного шире. Он с усилием поднимает взгляд. — Саймон, — выдыхает Джонни. Одна из его рук поднимается, осторожно, деликатно и нежно стягивая резинку маски из-за его уха. — Ты в порядке? Да, нужно бы сказать. Или нет. Или еще что-то, что угодно. Этот взгляд не оставляет ни одной мысли в голове. Но вместо ответа Саймон лишь опускает ладони еще ниже, большими пальцами упирается в упругую плоть внутренней поверхности бедра и подтягивается чуть ближе. Чужая рука не покидает его обнаженную щеку, по которой тепло распространяется, пальцы по шее скользят, и он жмется к этой ладони, поворачивает голову так, чтобы большой палец Джонни прижался к уголку его рта. Он слышит резкий вздох Джонни. — Ты хочешь… — Да, — отвечает он на автомате. Хочет так сильно, будто до дрожи в пальцах. Теперь, когда он решился испробовать вкус, он ощущает голод, губами скользя по шершавой теплой коже. Подушечкой большого пальца Джонни проводит по его нижней губе, огибая разрезающий ее шрам. Его яркий взгляд внезапно становится лихорадочным, острым и сосредоточенным. — Ты уверен? Он приоткрывает рот. Без колебаний палец вторгается внутрь, клюет своим поцелуем его язык, проводит по краю зубов и чертит влажную линию вниз по губе, подбородку, челюсти. Рука обхватывает его сбоку за шею прежде, чем он может, наконец, вымолвить хоть что-то. — Пожалуйста, — звучит так, словно это слово выбивают из него ударом кулака. И ему не нужно больше ничего говорить, ведь пусть Джонни и не всегда понимает его, но хорошо старается, и Саймон ему доверяет. Этого достаточно. — Хорошо, — раздается шепот такой же теплый, как и рука его обладателя. — Как только пожелаешь, Саймон. Чего он желает, так это чтобы его коснулись, поэтому он берет другую руку Джонни своей, тянет на себя и отпускает только тогда, когда тот поддается и восстанавливает равновесие. Второй рукой Саймон продвигается вверх по бедру, пока не задевает обжигающую твердеющую плоть под тканью тренировочных штанов. Она идеально ложится в ладонь, и в этот момент чужие пальцы зарываются в волосы на затылке. Чего он желает, так это большего. Желает всего, если говорить откровенно, всего, что могут дать ему эти руки. Он поднимает глаза, видя обезоруживающее, пугающее лицо Джонни. С обожающим выражением. Это его возлюбленный, и он восхищен. — Слишком много думаешь, Саймон, — мягко отвлекает он его. Кончик пальца легонько постукивает его по виску. — Скажи, чего ты хочешь. Прикосновение губ к эрекции Джонни прямо через ткань — это повод уйти от ответа, но он знает, что Джонни искренен в своей просьбе. Это не произнесенный вслух приказ в постели, не требование, тешащее самолюбие. Он жмется щекой к жаркому хлопку. — Метки исчезли, — говорит он, осознавая, что его голос стал на несколько тонов ниже, хрипя низко в его горле. — Хочу, чтобы ты оставил их снова. По всей моей шее и бедрам. Пальцы в волосах сжимаются сильнее, и по спине, как по маслу, бежит волна мурашек. — Украсить эти прелестные бедра, — выдыхает Джонни, и взгляд его становится темным, затуманенным, в глазах читается очень ясно чистое желание. Это второй его любимый вид Джонни сразу после его живого, озорного смеха. Джонни начинает слегка подаваться бедрами навстречу руке, лежащей на его члене. — Как? — А я-то думал, что ты и сам понимаешь всю механику, — отвечает он, даже не задумываясь, обнажая свою вторую дразнящую натуру. — У тебя вдруг началась амнезия? — Хитрожопый, — усмехается Джонни. Тяжесть атмосферы рассеивается. Он почти снова может дышать. — Ты же знаешь, о чем я. — Неужели? — дразниться ему удается ровно до того момента, как Джонни усаживает его к себе на колени и целует, смеется ему в губы. И он сдается. — Неважно. Просто прикоснись ко мне. Голубые стальные глаза опускаются вниз к узкому пространству между ними, затем снова поднимаются. — Может, хочешь попробовать оседлать меня? Не устал? Стой он на ногах прямо сейчас, черт, его бы пронзило насквозь, будто проводом под напряжением тронуло. — Да, — отвечает он так стремительно, демонстрируя отчаяние. — Мне нравится, как это звучит. — Тогда иди сюда. Дважды ему повторять не нужно. Он поднимается на ноги, наблюдая, как разгоряченный взгляд скользит вверх по его телу, а затем снова вниз, следуя за его руками к пуговице на брюках. Когда он расстегивает свою молнию, Джонни поддевает большими пальцами край его боксеров и стягивает вниз по бедрам вместе со спортивками. И это такое естественное действие — открыться, позволить руке, обхватившей его талию, притянуть к себе и забрать в объятия. — Господи, Сай, какой ты прекрасный, — шепчет Джонни, снова усаживая к себе на колени. — Пиздец нелепо, надеюсь, ты понимаешь. Ты только на колени, и, блять, едва меня касаешься, и я… Замолкает он для того, чтобы обеими руками сжать его ляшки и прижать его ближе, направить вниз, туда, где он чувствует твердую, горячую плоть между бедер. Он медленно покачивается на нем, позволяя головке Джонни толкнуться в место за его яйцами. Честно, он мог бы кончить прямо так, мог бы почувствовать, как каждый нерв захватывает возбуждение от его чрезмерного энтузиазма, кончить от восхитительного покалывания в затылке, плечах, спине и руках. Несмотря на ворчание, Джонни возбужден не меньше. — Говоришь так, будто это плохо, — выдавливает он, слыша в собственном голосе зарождающееся рычание. — Смысл игрушки в том, чтобы можно было включить ее и играть ей в любое время. Он ждет укуса, но то, насколько он оказывается сильным, — это сюрприз, от которого он пропускает вздох и слегка приподнимается над коленями Джонни. Руки, лежавшие на его ляшках, теперь орудуют на его заднице, с силой царапая тупыми ногтями кожу. И это настолько хорошо, что он прижимается к твердой груди. — Вот как? — слова шепотом вливаются прямо в его ухо, мрачные, многообещающие. — Если это все, что тебе нужно, Саймон, то я пойду. Его дыхание прерывается в тот момент, когда одна из рук Джонни покидает его зад, вместо этого обвиваясь вокруг его члена жаром и болезненной теснотой. — Ты не уйдешь, — отвечает он, наклоняя голову вперед и зарываясь лицом в изгиб шеи Джонни. И он губами чувствует, как пульс с грохотом бьется в венах. — Ты же не можешь свои чертовы ручонки держать подальше от моего тела. — Ты бы тоже этого не хотел, — возражает Джонни, снова кусая его, — сбоку на этот раз, — резким, болезненным поцелуем. — Я точно знаю, что тебе нравится. Джонни знает его тело так же хорошо, как собственное, это правда, и даже если бы секс был чертовски ужасен, он бы испытывал то же самое: наполняющее его после каждого прикосновения чувство, головокружительный недостаток кислорода каждый раз, как они трахаются, — это вызывает привыкание еще более сильное, чем к чему-либо еще, что он вообще представить может. — Ну так дай то, что мне нравится, Джонни, — выдыхает он, снова прижимаясь к чужой эрекции, подставляясь под лениво поглаживающую его руку. — Смазка знаешь где, используй ее, блять. Смех низкий, хриплый. — Гребаный ты властный чертила, — говорит Джонни, когда одной рукой обхватывает талию Саймона, а второй вслепую пытается выдвинуть ящик прикроватной тумбочки. — Вообще никакого, блять, терпения. — Я неделями ждал, — выдавливает он из себя, поправляя руки на плечах Джонни, чтобы прижаться еще теснее. Для баланса, конечно, тоже, но все же больше он хочет, чтобы каждый дюйм разгоряченного тела был прижат к его собственному. Он запускает пальцы в ирокез на затылке, влажный от пота, и чувствует, что их сердца бьются вразнобой в их грудных клетках. — Так что я по горло сыт. Влажный звук смазки, извлекаемой из флакона, вызывает ощущение расплавленного жара, скользящего по его спине в предвкушении. Над ухом раздается еще один тихий смешок. — Не буду врать, вчера я думал, что ты решил трахнуть меня прямо на своем столе, Саймон. Саймон помнит. Да, он думал об этом. Сдержался, вероятно, лишь потому, что у него был дерьмовый день, и он бы выместил все это на Джонни, если бы тот сам предложил. Конечно, со стороны можно подумать, что он просто не готов к сексу, но все же мысль, что он бы причинил Джонни боль вне оговоренных в постели рамок, была хуже всего. На такую потерю контроля Джонни точно не подписывался. — В другой раз, — говорит он все же и чувствует, как по телу Джонни пробегает дрожь. И там, где губы чужие виска касаются, он чувствует улыбку. — Если будешь хорошим мальчиком. До него доносится тихий, немного дрожащий звук, а после на уголок челюсти опускается поцелуй. — Так точно, сэр? Он набирает воздуха, чтобы возразить — не смей звать меня «сэр», засранец, — но затем вниз по линии его копчика прямо к дырочке скользит шелковистое, влажное прикосновение, и он охает так резко, что почти задыхается. Если раньше он мог месяцами обходиться без секса, неделями даже не думая о том, чтобы прикоснуться к себе, то теперь он до ужаса испорчен. Более девяти месяцев он обходился, и сейчас он хочет секса настолько сильно, что бедра раздвигает, большего требуя, и даже ни одна мысль не успевает проскочить через его отупевший к херам мозг. Его пальцы сжимаются в кулак на затылке Джонни, неосознанно тянут, и Джонни позволяет ему это. Их глаза, наконец, встречаются. Зрачки Джонни сильно расширены, пристальный взгляд голубой радужки сверкает из-под густых темных ресниц. Губы изогнуты в ухмылке. Он такой безумно умопомрачительно красивый, дерзкий, уверенный в себе, но и в то же время податливый настолько, словно позволил бы Саймону творить с ним все, вообще все. Этот взгляд почти невозможно выдержать, он полон доверия и… и неприкрытой преданности, признается он сам себе. И все же эта мысль гложет, из-за нее что-то в животе сжимается, потому что у кого-то есть чувства к нему, но желание, обжигающее каждое его нервное окончание, она не приглушает. — Еще? — звучит так самодовольно, что надо бы отчитать Джонни прямо сейчас, но он и двух слов связать не сможет. Мир плывет, а к нему даже почти не прикасались. — Еще, — выдыхает он, опуская руку в волосах Джонни ниже по его затылку, чтобы к себе снова притянуть в настолько настойчивый поцелуй, что аж неуклюже выходит с тяжелым дыханием в губы друг друга. — Трахни меня. Резкий выдох прямо ему в рот, зубы впиваются в нижнюю губу. — Господи Иисусе, иди сюда, — снова скользкое, влажное касание, проникающее медленно внутрь. — Тише, родной. Он терпеть не мог ласковые имена, и все же каждый раз это «родной» прямо в ухо, шею, плечо или бедро заставляет его таять. Может, это ассоциация, рефлекс Павлова — это слово абсолютно всегда сопровождается удовольствием, чистым блаженством, прямо как и сейчас. Его тело нуждается в удовольствии так же отчаянно, как и измученный разум. Он инстинктивно откидывается назад, изо всех сил сжимая свободной рукой мягкую ткань футболки. — Ты весь горишь, Сай, — раздается мягкий, полный обожания шепот. — Такой горячий… — Сейчас лето, болван, — не задумываясь парирует он. Выходит неуверенно, с подобием вздоха, потому что внутрь погружается палец. Эти слова вызывают смех. — Но ты всегда такой холодный, пока я тебя не коснусь. Знаешь, мне так нравится чувствовать, как сильно ты хочешь касаний. — Самолюбие свое тешишь, не иначе? Еще один палец, короткий сладкий укол боли, который утихает вместе с удовольствием от того, что его раскрывают. Он вздрагивает, требует еще одного поцелуя и понимает, что закрыл глаза, только когда они распахиваются от кратковременного давления на его простату. Из горла рвется тихое ха, приглушенное губами Джонни. — Среди прочего, — озорно и игриво настолько, что он бы рассмеялся, если бы не был настолько поглощен происходящим. — Еще люблю звуки, которые ты издаешь, Саймон, ты, блять, превосходен. Господи, как же Джонни хорош, когда расщепляет его на части. Он не самый красноречивый человек, да, но у Джонни талант заставлять эти звуки с губ срываться и на выдохе звучать — ох, блять, да, ах, Господи, еще, — и помнить, что только несколько, четыре, может, пять, человек сейчас в здании. Вероятно, он может пошуметь сильнее. Совсем немного. Ему не нужна тщательная подготовка, они оба знают, но Джонни не торопится. Это пытка, удовольствие текущее мелкой линией по позвоночнику вниз, хорошо, но не идеально, не так, как когда толстый член погружается в него или даже когда он прижимается к Джонни, чувствуя, как тот извивается и трепещет. Он никогда еще не был настолько сильно поглощен вожделением к кому-то, как сейчас, так одержим желанием обладать, завладевать и быть одержимым, но он не может насытиться. От этого, блядь, голова идет кругом. Тело привыкает быстро, однако к этому моменту он уже задыхается быстрыми вздохами, а глубоко в груди с каждым выдохом зарождается стон от того, как он каждым движением прижимается все сильнее к члену Джонни, и от того, насколько сильно он отчаялся. — Джонни, пожалуйста, — выдавливает он из себя совершенно угробленным голосом. — Тебя хочу. — Я твой, — раздается полусмешок, а пальцы медленно покидают его тело. — Дашь встать? Он не хочет отпускать и почти говорит об этом, но расставание лишь временно. Он соскальзывает с края кровати, чтобы позволить Джонни, наконец, снять штаны, и после минутного раздумья стягивает с себя толстовку и футболку. Это приглашение прикоснуться руками к его коже, впиться зубами в шею. Он не шутил, говоря, что хочет обновить метки. Он любит хотя бы немного болезненный секс, любит, чтобы его брали жестко и грубо, но больше всего он любит оставленные на нем метки. Джонни любит царапать его спину, бока, любит оставлять отпечатки пальцев на его запястьях и бедрах, любит кусать его горло и ляшки. И, вероятно, от этого он должен чувствовать себя шлюхой. Но вместо этого он чувствует себя собственностью, словно Джонни кровью написал свое чертово имя на его коже. Это вызывает привыкание. Оно должно было вызвать в нем желание сбежать, но не вызвало. Джонни снова отпускает его на пол, отодвигается немного назад по кровати как только стягивает окончательно штаны с нижним бельем, чтобы Саймону было удобнее его оседлать, и снова тянется за флаконом смазки. — Медленно, — мягко предупреждает он, прерывисто дыша от того, как смазывает себя. — Не вреди себе, Саймон. — Постараюсь, — бормочет он нетерпеливо. — Сейчас. Он руку назад заводит, чувствует под кончиками пальцев знакомую обжигающую длину, и направляет ее в себя. Сперва давление плоти едва ли касается входа, проскальзывая между половин его задницы пошло, и они оба в унисон ахают. Но Саймона нельзя отвлекать, не сейчас, когда он так близко к тому, чего так сильно жаждет. Так что он приподнимается немного на коленях и… стонет громче, чем хотел. Боже, да. Его тело вжимается в Джонни так, словно было создано для него. Крепкие руки крепко обхватывают его талию и бедра, опуская еще ниже. Следующий стон он глушит в шее Джонни, глаза закрывает и старается вспомнить, как дышать. Жар из сердцевины превратился в пылающий по всему телу и в каждой из конечностей огонь как внутри, так и снаружи. Он чувствует, как бурлит насыщенная адреналином кровь, как она бьется в горле, груди, в каждой точке, где обвивающие руки касаются шеи Джонни, а его ляшки касаются чужих бедер. Он слышит ее в ушах вместе с их общим дыханием. — Держу тебя, родной, — шепчет Джонни. — Все, что захочешь. Покажи себя. Объективно, смысла в этом нет, но он понимает, что имеет в виду Джонни, и ведет бедра вперед медленно и плавно, лишь бы ощутить это чертово восхитительное давление внутри. — Я же говорил, что хочу метки, Джонни, — выходит дрожаще, приглушенно. — Делай, что сказано. — Да, сэр, — доносится в ответ, и Джонни резко проходится ногтями по нижней части его бедер, сильно сжимая. — Как же ты, блять, хорош, Господи. Взаимно. Приходится сконцентрироваться, чтобы продолжить двигаться, потому что угол хоть и не самый лучший, но он чувствует себя настолько хорошо наполненным, чувствует натяжение каждый раз, как опускается вниз, встречая короткие толчки навстречу. — Е-еще, — выдыхает он, сильнее прикусывая губу. Он не хочет трахаться с кем-либо еще, ни сейчас, ни в будущем. Такая перспектива должна бы ужасать его, но вместо этого по его шее идет волна жара, обвивая горло стальными тисками. — Делай все, что хочешь. Почти сразу же острая, яркая боль бутоном распускается на плече, когда зубы с силой погружаются в его плоть. Из него рвется прерывистый крик, бедра стремятся вниз, а тело пронзает копьем пара вспышек чистого удовольствия. — Как я люблю этот твой вид, — шепчет на ухо Джонни. — Такой раскрепощенный, такой… Джонни прерывается, чтобы оставить укус более мягкий на горле, мягкое царапанье зубов сопровождая ласковыми, горячими вылизываниями раздраженной кожи. — Как же, блять, сильно я тебя хочу, Сай, Господи Иисусе. Руки Джонни повсюду, они напряженные, наэлектризованные, царапают, щипают, сжимают его кожу. Он уже теряет самообладание, потому что как только слова, которые уже зародились в сознании, срываются с губ, он отчаянно стонет их. Он даже уже не может быть настолько смущен оттого, что одна из этих рук скользит между их телами и крепко обхватывает его член. Имя Джонни он выдыхает голосом, граничащим с воем, и в этот момент его устойчивый ритм сбивается. Он раскачивается взад-вперед, повинуясь чистому инстинкту, трахая себя медленно, глубоко и отчаянно, уткнувшись лицом в плечо Джонни. — Знаю, родной, — рука исчезает на секунду, ровно для того, чтобы Джонни сплюнул на нее и вернул обратно. Движения на члене мучительно медленные, у головки плавные повороты запястья, а затем обратно вниз. Если Саймон заставит себя открыть глаза, он сможет увидеть, как его влажная головка заалела под пальцами Джонни. Слишком слишком, чтобы продолжать смотреть, это сенсорная перегрузка. — Какой же, блять, прекрасный ты, ну же, дай посмотреть. — Это слишком, — лишь на это хватает сил, голос на грани исчезновения. Удовольствие раскалено добела, поглощает полностью. Он скоро кончит, и оргазм захлестнет его, он знает, захлестнет сильнее, чем он сможет вынести прямо сейчас, и пустота после будет совершенно отвратной, но остановиться он не сможет. Он и не хочет останавливаться, потому что это того стоит, эта близость, эта интимность, они стоят того, чтобы вот так сгореть. — Н-не останавливайся, только, блять, не останавливайся, мне нужно… Джонни кусает его снова прямо под челюстью и пользуется тем, как он инстинктивно обнажает горло, чтобы лизнуть адамово яблоко. — Держу тебя, — снова повторяет Джонни совершенно разбито. Свободная от дрочки рука крепко обхватывает его бедро кончиками пальцев, впиваясь в кожу. — Покажи себя. Слышать тебя хочу, чувствовать, блять, ты такой идеальный, когда кончаешь. И вот эти твои подергивания и дрожь, словно твое тело из строя вышло. Покраснел он, вероятно, с головы и до члена, настолько горячо, настолько сильно возбуждение почти наркотическое. И притворяться, что это ничего не значит, он не может, ведь чувствует, как его тело само сжимается вокруг члена глубоко внутри него, чувствует, как обильно течет в кулак Джонни его сперма. Воздуха не хватает, чтобы говорить, поэтому он только снова кладет ладонь на затылок Джонни и настойчиво ведет ногтями по открытой коже. — Заставлю тебя кончить и буду держать, — рука ускоряется, все быстрее, устойчивее, чем собственный ритм Саймона. — Буду держать на коленях, пока не заполню тебя, так? Этого хочешь? да да да Джонни может уничтожить его к чертовой матери, и в данный момент оно того стоило. — Пожалуйста. — Давай, любимый, — раздается приказ. — Отпусти себя и кончи для меня. Вырывающийся из глубины груди звук был бы оглушительным, если бы он не вжался в плечо Джонни в момент острой, экстатической кульминации оргазма, воспламеняющего его существо до самой сердцевины и затмевающего все, кроме Джонни и мысли на подкорке черепа — я люблю тебя, я люблю тебя, — и он отказывается, черт возьми, останавливаться. Все настолько интенсивно, что в уголках глаз появляются слезы, когда он понимает, что Джонни все еще двигается в нем, толчками посылая искры удовольствия по взвинченным нервам. Как же это, блять, хорошо. Они оба грязные, на его животе размазана сперма, и на руке Джонни тоже, и на футболке, но он все равно жмется к нему ближе и смачно целует его в верхнюю скулу. — Кончи в меня, — требует он, задыхаясь и дрожа. Член влажно скользит по хлопку чужой футболки. — Трахни меня, Джонни, не ты ли меня собирался заполнить… — Ты прямо не хочешь позволить по-хорошему с тобой обращаться? — смех рваный, гортанный и резкий из-за тяжелого дыхания Джонни. — Ладно. Вздох врывается в легкие, когда одна рука крепко обхватывает его талию, а вторая скользит по мокрой, липкой ягодице. Весь воздух вырывается обратно, когда захват тянет его вниз навстречу короткому, резкому толчку. — Блять..! Джонни милосерден. Вместо того, чтобы вбиваться в него, он прижимает их друг к другу, начиная бедрами лениво покачивать. — Много времени не займет, — шепот, прерываемый мягким покусыванием его шеи. — Клянусь Господом, твои звуки, когда ты кончаешь, они убивают меня нахрен, Саймон, ты идеален… — Пожалуйста, — снова умоляет он, чувствуя головокружение. Ответом служит еще один укус в горло и касание носом подбородка. — Не могу тебе отказать, — говорит Джонни, словами словно кувалдой ударяя его в грудь. Он едва может удержаться, чтобы не выдохнуть признание в пространство между ними. Я люблю тебя. Толчки становятся настойчивее, дыхание Джонни с каждой секундой учащается, и Саймон берет в ладони его лицо и целует отчаянно. Он вливает в этот поцелуй все, что произнести вслух не может, и наблюдает как Джонни кончает, смотря в его открытые глаза. И как же он красив: взгляд затуманен, на загорелой коже румянец засел, а в губы Саймона вырывается жалобный звук. Когда он отстраняется, с нижней губы Джонни срывается струйка слюны, стекая ему на подбородок, пока он пытается выровнять дыхание. Ошеломленный, растерянный, благоговейный. — Ебаный ад… — дрожащим голосом выдыхает Джонни на грани стона. Он все еще дрожит внутри, вероятно, лениво изливаясь в Саймона, и лишь мысль об этом заставляет его внутренности сжаться. — Саймон… — Нет... блять, не выходи пока, — выдыхает он, наклоняясь, чтобы слизать слюну с губы и подбородка Джонни, и снова целуя его. — Ты еще не закончил. Смех утробный, хриплый. — Не успокоишься, пока я не выжму все до последней капли? — Джонни медленно разжимает стальную хватку, проводит ладонями по его коже. Они оба донельзя потные, и он себя ощущает невероятно грязным. — Поверить не могу, что такой большой мальчик так отчаянно хочет, чтобы его довели, Сай. С губ обоих слетают ругательства, когда очередная волна непроизвольного сокращения мышц накрывает. Блять, это невыносимо выдержать с таким возбуждением от любого слова, что вылетает из этого чертового рта. — Не надо, — предупреждает он, когда рука чужая скользит вниз по его животу. — Ладно-ладно, — говорит Джонни, но пальцы медленно разжимает, прижимая ладонь к брюшной полости Саймона как раз в том месте, где должен находиться конец его члена. Очевидно, что он все еще думает об этом — в его глазах голод. — Ты в порядке? Не в порядке, потому что интенсивность оргазма быстро уступила место обычной пустоте, спаду. Но Джонни знает его достаточно хорошо, знает, что это нормально для него. — Буду, — бормочет он. — Дай мне немного времени. Взгляд, с которым он пересекается, пристально смотрит на него. — Взбрыкнешь, если я тебя сейчас подвигаю? Он полагает, что этот уровень доверия намного ниже, чем уровень доверия собственной жизни в руки Джонни, но почему-то он кажется значительным. — Нет, — после долгой паузы говорит он. — Как подвигаешь? Теплые руки скользят вниз по его бедрам и под них, и, не говоря больше ни слова, он обнаруживает, что приподнимается, задыхаясь от изменения угла проникновения внутри себя. Странное ощущение, когда с тобой вот так грубо обращаются, сюрреалистичное даже. Вероятно, ему не следует удивляться, что Джонни может подобное сделать, но… Его спиной вжимают в матрас, и он настолько опустошен внутри, что его тело и мозг просто нахрен сносит. Но Джонни снова проскальзывает между ног, прижимается к нему всем телом и просто целует медленно, мягко и нежно, проводя руками по его лицу, зарываясь в волосы. Его теплая тяжесть почти защищает, а тихий смешок в миллиметрах между ними… Он не понимает, каков он на самом деле. Любящий. Сладкий. Счастливый? — Сконцентрируйся на мне, — раздается низкий рокот прямо в губы, — я тебя держу. — Так и продолжаешь говорить мне это, — вздыхает он, позволяя глазам закрыться. Джонни такой теплый, такой живой, и он ловит себя на том, что обхватывает бедрами его узкую талию, пытаясь украсть немного этого ощущения. Он думает о золе в камине, пытающейся сохранить свое тепло, цепляющейся за последние угольки, точно так же, как он цепляется за Джонни, свободно обхватив его руками сзади за шею. — И знаешь, я тебе верю. — Ага, знаю, но я в любом случае люблю это говорить, — бормочет Джонни в его шею, губами ловя пульс. — Тебе просто слишком нравится твой собственный голос, — как только он произносит это, сверху раздается смех, и он сам слегка улыбается. — Не думаю, что на Земле вообще есть хоть что-то, что заставит тебя заткнуться надолго. — Если ты попытаешься заткнуть мне рот, то я за себя не отвечаю. Этот фальшиво серьезный тон Джонни заставляет его рассмеяться, и он чувствует, как чужая усмешка касается горла. Рука нежно гладит волосы у основания его черепа, теплая ладонь обдает жаром его шею сбоку, и край пустоты отодвигается. Он знает, что не заслуживает этого мужчину, но Джонни все равно хочет его. Говорит, что хочет его всего целиком, и Саймон не лжет, говоря, что верит ему. И дело даже не в том, что он чист, невинен или даже праведно добр, нет. Он человек с инстинктом убийцы, в мгновение может сменить милость на чистую ярость и проявлять безрассудство к себе и окружающим. Но он добродетель, храбрый, добрый и искренний даже несмотря на все то дерьмо, через которое он прошел в личине солдата. И если он говорит, что принадлежит Саймону, значит, так и есть. Сам Саймон этого не понимает, может, и не поймет никогда, но все равно это останется правдой. Он также не понимает, почему именно эта мысль заставляет те самые слова в конце концов слетать с его губ. — Я люблю тебя. Губы на его горле замирают. Рука, зарывшаяся в волосы, скользит по затылку. Тело, прижимающееся к нему, приподнимается выше и жмется к нему, чтобы губы в поцелуе соединить, и он немного крепче обхватывает Джонни, чтобы притянуть его еще ближе. У него снова перехватывает дыхание. Мгновение тянется, идеальное, непрерывное, до тех пор, пока он может захватывать эти губы своими, пока Джонни позволяет ему брать, брать и брать. Как только они отрываются друг от друга, чтобы глотнуть воздуху, он не сдерживает дрожащий смех и открывает глаза, наблюдая перед собой слегка озадаченное лицо Джонни. — Кроме прочего, — говорит он, наблюдая, как углубляется складка между темными бровями. Он позволяет паузе повисеть еще немного, а потом сжаливается. — Это хорошо тебя заткнуло. — Придурок чертов, — хохочет Джонни, наклоняясь за следующим поцелуем. — Иди ты. — Комната моя. Сам иди, — он проводит рукой вверх по позвоночнику Джонни, запускает ее в его влажные волосы на затылке, давая понять, что отпускать не намерен. — Нетушки. В голосе Джонни все еще звучит смех, теплый и манящий. А затем шепотом гораздо более мягким звучит: — Я тоже тебя люблю. Дыхание с дрожью проникает в его легкие. Пустота исчезла, ощущение переполненности в груди не могло не заменить ее, а сердце не могло не трепетать. Он, черт возьми, взрослый мужчина, это смешно, но, по-видимому, именно такая была уготована ему жизнь. Учащенное сердцебиение возникает из-за слов, которые он слышал не раз, не два, сколько угодно раз. — Мерзавец сентиментальный, — говорит он, задыхаясь, и получает за это укус.