Конец

      Золотая клетка в первую очередь клетка. Но и тем, кому в ней хорошо, не нужно сочувствовать.       Пока правопреемники действующих воплощений взрослели их физиология была близка к человеческой, регенерация не могла быть полной. Эмоции и чувства считались как последний ужин перед казнью, невольная привилегия наследников. С правами на страну рациональное затмевало все остальное, а характер и привычки часто становились помехой. Ведь если человечность брала верх, долгий срок такому воплощению не сулили. Но и не существовало гарантий, что на холодную, но пустую голову, придет хорошая идея.       Рейх с трудом принял, что называемый отец испытывает к нему интерес только с учетом дальнейшей выгоды. Их поместье было слишком большим, слишком пустым и слишком одиноким для ребенка. Хоть слуги и действовали по одному зову, но подбирались они слишком тщательно и чаще всего были гораздо старше чуть ли не на два поколения. Рейх был окружен условными бабушками, тетями и дядями. Кого-то ближе у него не было и существовать не могло.        Выход дальше территории поместья пресекался в целях защиты.       Правопреемники уязвимы, их часто прятали от общества, а иногда другие страны узнавали о существовании оного только после смерти предшественника.       Единственной отрадой в жизни заключенного кронпринца были книги, их огромное собрание коллекционировалось несколькими поколениями. И за все семнадцать прожитых лет немец успел прочитать лишь тысячную долю всего собрания.       Искусство, музыка, танцы, кажется, всё это — один коварный план под маской «безопасности». Чтобы не сойти с ума Рейху приходилось занимать себя всем, что предоставлялось возможным, и так постепенно он совершенствовался в каллиграфии, фехтовании, вышивании и в другом, о чем узнавал из книг и упрашивал Германскую Империю найти ему учителя или материалы. Не меньше это было попыткой что-то доказать. Тому, кто не видел результатов, не умел хвалить за них, а процесс воспитания видел не только кнутом, но и периодическим ремнем.       Но одно в привычной тишине утро за общим столом пошатнуло этот хрупко выстроенный купол, в котором Рейху было «и так нормально».       — Завтра утром к нам приедут гости, — Германская Империя различал, когда называл приезжающих «партнеры», «друзья» или «гости». К последним применялось все, чтобы те стали кем-то из двух других групп. — Российская Империя намерен задержаться у нас на время. Подышать другим воздухом, посмотреть другие виды.       — Это как-то меня касается? — с отцом Рейх практиковался вести разговоры, ожидающие его в дальнейшем. Сразу ясно, что Германской Империи неинтересны задушевные беседы, лишь обдуманные и несущие в себе цель.       — Он приедет со своим правопреемником. Насколько мне известно он ненамного старше тебя. Было бы неплохо, если бы вы наладили общение до того, как возьмете на себя свои прямые обязанности.       Рейх даже остановился завтракать, настолько новость о встрече с кем-то близким ему по возрасту воодушевила и пошатнула его мир, где не нужны друзья. Где можно наслаждаться одиночеством и вести сдержанные разговоры с преподавателями. Где побег за одобрением считался единственным разумным занятием, а естественные эмоции разрешали проявлять очень тихо. Так, чтобы не напоминать о существовании тех тому, кто их лишился.       Ему всего хватало до этого момента.

***

      Родная кровать казалась этой ночью жестким асфальтом. Рейх вертелся от предвкушения и волнения, просто мыслей, которые давили на виски, мешая расслабиться. Попытка успокоиться отдавалась дополнительными нервами, что за все время он так этому не научился. Пожалуй, подростковая дурь взыграла так сильно, ощутив какой-то глоток за пределами искусственных стен. Такой слабый, но желаемый, что немец его испугался, пожелав скорее задохнуться, чем пытаться насытиться свободой, которая закончится.       Немец едва уснул с рассветом, хотя оставались незначительные часы до пробуждения. И засыпать… уже опасно. Когда тебя уже как три года перестали будить. Слуги незаметно появлялись в его комнате, только чтобы раз в день прибраться. С взрослением присутствие тех стало раздражать, хоть какое-то уединение с собой и реальностью должно быть.       Тело немного ломило от некачественного сна, а одеяло придавило и не давало пошевелиться ни единой мышце. Рейх пожмурился от нежелания подавать признаки жизни, но с человеческим любопытством глянул на часы.       Кажется, быстрее и более неуклюже с кровати он не подскакивал, спотыкаясь об одеяло и по дороге запутываясь в собственных ногах. В считанное время должна была произойти формальная «встреча», а он обязан произвести впечатление, как минимум этого от него точно ждали. Не говорили, но ожидали благоразумия и достоинства. Ох, Рейх точно гарантировал оставить впечатление. Тем, что вовремя не появится.       Пальцы дрожали в попытке застегнуть все пуговицы. Поправив детали, Рейх по дороге к лестнице расчесывал длинные волосы, спускаясь так спешно, что со стороны походило на намеренное желание подвернуть ногу. Может это бы частично послужило оправданием.       Рейх остановился у стены, перевести дыхание, за ней — зал, где отчетливо были слышны голоса. Внутри тела всё похолодело от ужаса, что он выслушает потом за свою выходку. Сейчас он мог только попытаться достойно выйти, когда дождался привлеченных взглядов.       — Приношу свои извинения, был вынужден задержаться.       Поклонившись, Рейх холодным шагом проследовал до фигуры Германской Империи. Его глаза не знали, на чем задержаться, в страхе увидеть осуждение отца, а посмотреть в сторону Российской Империи могло стоить ему пожизненного заикания, а вот… вот на того, кто рядом. Рейх недооценил масштаб обрушившейся на него проблемы, когда от встречного взгляда он запнулся на ровном месте, еле скрыв этот волнительный неосторожный шаг.       — Имею возможность представить вам моего правопреемника.       Еще пара отвешенных обязательных поклонов и Рейх уже не слышал обмен взрослыми терминами между Империями, почти уставившись на юношу, приходившимся ему всего лишь на пару лет старше. Никого столь близкого возраста Рейх не встречал, хотелось бы столько спросить, разделить с кем-то нечто общее. Тот казался чем-то эфемерным, походящим на сон. Рейх едва не пропустил момент, когда старшее поколение их покинуло, оставив изучающе рассматривать каждого как зверушку.       — Хочешь покажу тебе поместье? — Рейх мысленно ударил себя, что вопросы для знакомства приходили к нему не в том порядке. — Как твое имя?       Юноша напротив оценочно провел по немцу взглядом снизу вверх. В голове выносился какой-то вердикт. Не имея опыта, начинаешь пользоваться знакомыми методами, изучая, проверяя, ища новые рычаги к чему-то неизведанному. На лице читалась скука и некоторое смирение, надо играть по правилам этого дома.       — СССР. Можно пройтись. Но ты вряд ли меня удивишь.       Рейх почти опешил.       Что…?       — Я и не собирался удивлять, тебе попросту стоит знать, чтобы не заблудиться, — возмущенно кольнул немец.       — Здесь не больше пространства, чем на нашей даче.       У Рейха дернулся глаз, насколько вымысел его собственных грёз был далек от реальности. Их кинули к друг другу, как двух котов, пытающихся ужиться на одной территории, не имеющих опыта с другими животными. Пошатнулся весь представленный в голове мир и его правила, в которых есть иерархия, где тебе отведено четкое место. Но Рейха будто заставили подвинуться на собственном пьедестале. Это оказалось… сложно. Всю жизнь жить, где ты подчиняешься только одному, кто выше, остальные, кто ниже, просто выполняют твои просьбы. А как вести себя с тем, кто стоит рядом? Рейх на редкость был в странном смятении и ужасе от треска своей стеклянной оболочки.

***

      — Музыкальный зал особенно красив ближе к ночи, когда мы зажигаем свечи. Днем он схож со всеми остальными.       Рейх тщательно пытался вести себя подобно порядочному принимателю гостей. Вроде, он поступал правильно. Но с каждым новым местом все больше казалось, что этого выходца из русской династии невозможно чем-то заинтересовать. Взгляд бегло очерчивал четыре угла любой комнаты и уставлялся к любому ближайшему окну, делая вид, что он слушает. Рейх уже не знал, куда того отвести. План по первому впечатлению рушился со всеми надеждами наладить контакт, и по немцу становилось видно, что идеи у того кончаются. Всё, что он читал — не похоже на происходящее. Человеческие истории не пишут о столкнувшихся представителях одной судьбы, которых изолировали до совершеннолетия. Там были приключения, безумные истории и ситуации, в которые гораздо проще попасть, когда ты обычный ребенок.       — Я видел всё это, — в странно-успокаивающей манере подает голос Союз после затянувшегося молчания. — Точно такое же. В любом дворце есть все эти залы и комнаты. Поэтому тебе необязательно проводить экскурсию.       — Ты не мог это сказать… еще сотню залов назад?! — рыкнул немец, тут же одергивая себя и вздыхая. — Прошу прощения. Мне не доводилось раньше сопровождать кого-то, я не имею понятия, что тебе может быть интересно.       Признаться следовало сразу. Совесть поела его жалкие пару секунд, но потом успокоила, что перед ним некто, не имеющий власти что-то сделать за неосторожную фразу, и не тот, кто будет смиренно терпеть и со всем соглашаться.       — Пойдем в твою комнату, — СССР предположительно верно сделал шаг далее по коридору, уже интуитивно ориентируясь.       — В мою… комнату? — Рейх без возражений следовал рядом, но не понимал. — Зачем?       — Изучить твои скелеты в шкафу, — Союз довольно хмыкнул, но встретившись с тем же непониманием, сделал бессвязный жест рукой. — Ну, мне будет достаточно увидеть её, чтобы сложить о тебе мнение. У тебя ведь уже нет гувернанток. Значит комната полностью в твоем распоряжении. Вещи многое скажут о тебе.       — Зачем так усложнять, если я прямо здесь.       СССР ненадолго остановился, очерчивая силуэт Рейха. Во взгляде проскользнуло что-то напряженное, волнительное, а потом скрылось за дымкой недоверия.       — В этом и проблема, что я… не понимаю.       Рейх почувствовал, как запутался сильнее, и с ним не хотели сотрудничать в попытке разобрать эту многоступенчатую проблему их знакомства. Через что угодно, но будто не слова.       В комнате не было такой причины, по которой СССР следовало бы не впускать. Зато она существовала в голове, именуемая «вредность». Положение гостя в этом доме не гарантировало право на любые пришедшие в голову действия. И Рейх в действительности пожалел, когда открыл тому дверь, в его некогда личное пространство ворвались без какой-либо осторожности.       — Никогда не думал, что такую большую комнату можно сделать маленькой за счет всего этого хлама, — СССР провел рукой по корешкам книг в одном из стеллажей. — Столько науки. Сплошные учебники. Хоть бы один детектив припас.       — Отец говорит нельзя забивать голову вымышленной чепухой. Я читаю лишь то, что для меня полезно, — Рейх с отстраненностью наблюдал, как любые ящики и шкафы бессовестно открывают.       Для других должна создаваться видимость интеллигенции, образ истинного благородства, ума и, как любил выражаться Империя, «разумности».       — Вот поэтому ты всего лишь сборник чужих мыслей.       В Рейхе вскипела злость сейчас же вывести его отсюда, а может и наплевать на все манеры и заслуженно ударить. Вцепившись, они бы наделали шуму, но точно бы старались больше не видеться отведенное время. Приятное последствие их драки.       Но злость после резких слов быстро перестала быть той крупицей защиты себя, когда укол пришелся в самое уязвимое.       — Пустышка, — Союз пролистнул стопку исписанных конспектами и задачами тетрадей.       Он видел все то, что презирал. Тот идеальный результат, которым его мучали вот уже девятнадцать лет. Стоял перед ним, прекрасный и, очевидно, гордый собственной «правильностью». Ни капли живого, Рейх показался ему лишь образом человека, какими он считал все воплощения, их нельзя задеть, ведь в душе они пусты. Поэтому на слова он не скупился:        — В тебе лишь то, что хотят заложить, — все больше разочаровываясь, СССР положил руку на лакированную поверхность крышки пианино. — А я думал, что мы поймем друг друга.       Постепенно вместо осуждения по лицу СССР растеклась злобная усмешка. Точно нарвался. Будто только этого и ждал. Гораздо веселее выводить из себя новые лица, чем выдумывать изощренные методы на знакомых, которые привыкли, игнорируют, окружают тебя все сильнее той пустотой, из которой нет выхода. Другой случай — преемник, обладающий все же отголосками эмоций. Поверхностное суждение дало Союзу некоторое понимание, что Рейх — такой же, как и другие. Волнующийся лишь о скучном и правильном, согласный с их названными отцами. СССР так осточертело. Если и здесь он начнет выслушивать уже от троих о надлежащим поведении, то его стошнит.       Предполагаемое ожидание затягивается, и Союз вынужден взглянуть, почему на него все еще не набросились. Кратковременное упоение своей выходкой начало странно жечь в горле от потерянного вида, с которым немец стоял на том же месте. Будто невидимая стрела поразила его, но ноги все еще держали. СССР от неоднозначности не понимал, почему ему не заехали по лицу, а тем более, почему ему сейчас так стыдно.       К тому же он быстро оказывается со своими нескладными эмоциями наедине, когда Рейх замедленно покидает комнату, потерянный в мыслях и каком-то сложном «задумчестве».       И ситуация становится более абсурдной.       СССР не хотел делать ее в своей голове еще страннее, если он выйдет тоже. За ним. Оставалось пребывать на том же месте, как-то неуверенно осматриваясь.       Он проходится около спальной зоны, заглядывая в ящики туалетного столика. Ножницы, да платки. СССР рассматривает ручную вышивку на них, мысленно отмечая хороший вкус и аккуратность мастера. Заправленная кровать знакома как из дома, даже той же жесткости. Союз не заостряет внимание, пока не тянется машинально к уголку подушки, обнаруживая… самый настоящий сборник легкой художественной прозы! Он пролистывает его неосознанно, пока из страниц не вылетает закладка. Легкая паника одолевает от понимания, что такой, как Рейх, никогда не поверит, что сам неверно заложил страницу. Поэтому СССР забирает ее в принципе, пряча между других книг.       Низ кровати оказывается тоже имеет пустое место для сохранности тех самых «скелетов». После книги Союз немедленно лезет туда, выкраивая огромный набор всевозможных инструментов для искусства. От красок, пастели, до письменных перьев, а еще цветных ниток. СССР быстро находит связь между имеющимися цветами и увиденной вышивкой.       А потом понимает, что страннее будет оставаться здесь и дальше.       Почему-то себя с самого начала хотелось в чем-то убедить. Доказать мозгу, что все одинаковые, нет ни единой души, способной разделить его боль. Ведь если бы такая была…       СССР знал эти коридоры как свои, поэтому примерно мог отследить, куда за этот срок можно было отойти. Он спешно последовал наугад и вышел случайно к другому выходу из поместья, за которым образовывался внутренний сад.       В немецком саду тщательно следили за отобранными сортами растений. Они симметрично прорастали и создавали единую прекрасную форму. Даже при отсутствии каменных дорожек, около толстоствольных старых деревьев выдержан особый порядок. Чистые оттенки, цветущие бутоны, все казалось фальшивым, чем может и не являлось по своей природе. Но мало что осталось настоящего даже в таком зеленом клочке.       Рейх казался не живее всех цветов, как-то по-особенному сливаясь с антуражем. Тело бросило в легкую дрожь от понимания, что тот знал, что за ним пойдут. СССР отчетливо дал знать о своем присутствии шагами, приближаясь к Рейху. На языке как воск застыли извинения, но он не особо понимал, как сказать. Как сформулировать, за что он сожалел. Может за небрежность, глупость или быстро сделанные выводы. Союз никогда не стыдился признать вину, но только, когда знаешь, в чем конкретно она состоит. Он потупился на месте рядом с ним, откладывая нужные слова до подходящего момента. Если вернулся, то что-то все-таки понял.       — Это сад, в котором иногда проводят приемы, — Рейх внезапно подал голос, будто стерев последние десять минут. СССР был не против. Рейх коротко дал взглянуть на основную площадку банкетов и перешагнул через бордюр на свежескошенную траву. — Иногда я прихожу сюда отдохнуть. Вон там, — немец указал на тень под большим деревом, которое явно здесь заведовало всей композицией около него. — Когда-то там висели качели, но ветка стала слишком сухой и уже опасно трескалась.       — Или кто-то стал тяжелее, — приободрившись, хмыкнул СССР.       — Как сообразительно. Да и я уже вырос из таких забав и предпочитаю читать под ним книги. Здесь специально оставляют пустую местность, чтобы я мог сосредоточиться, а не любоваться вокруг.       — Было бы чем любоваться…       — О чем ты опять? — Рейх с угрозой упер руки по бокам.       — Да просто… это все как большой аквариум. Без воды. Здесь нет никакой природы, все спланировано и измерено заранее. Не удивлюсь, что есть целая схема расположения каждого кустика.       — Само собой.       — Какая дурость, — СССР измученно вздохнул, уместившись около ствола. Краем глаза он случайно зацепился за маленькое пробившееся среди этой пестроты белое пятно. — Ах, похоже, ваши садовники халтурят! — Союз едко усмехнулся, показывая на одинокий ландыш, проросший в тени дерева.       — Что? Откуда он здесь? — Рейх почти осуждающе смотрел на такую вольность подчиняющейся здесь природы.       Потянувшись, он был намерен пресечь это, но немца быстро оттянули от беззащитного цветка, удерживая около себя, сидя на скошенной траве.       — Что ты делаешь? — Рейх возмущенно попытался отпрыгнуть в сторону, но его заставили оставаться на месте.       — Посмотри, — СССР сцепил руки кольцом вокруг Рейха, укладывая на грудную клетку, сам же оперевшись на ствол. Слова наконец нашлись. — Всё здесь — чей-то план. Рисунок на схеме. Деревья и кустарники выравнивают ножницами, срезают их естественную форму в угоду чьей-то прихоти, а лишние цветы вырывают с корнем. Этот цветок единственное по-настоящему прекрасное среди этой фальши. Рейх, ты понимаешь меня?       Слова прозвучали еще ближе к уху, чем были до этого, заставив ощутить легкое тепло от дыхания. И немец почти цыкнул на странную философию, пока не осознал нечто ускользающее в такой обстановке, но легко сопоставимое. Он расслабился, кивнув головой в знак принятия извинений. Всё это — не про цветы.       — Я понимаю тебя.       Прошел ленивый час-другой, пока они оставались в том же положении, по очереди впадая в дрему от не сильно смысловых разговоров. Им довелось оказаться в одинаковых ситуациях, что отличались разве что местоположением. Даже не пожаловаться. Рейх пытался утешить тем, что по крайней мере, в текущее время их не будут донимать, предоставив самим себе. В головах Империй идея-фикс о дружбе закрепилась тонкой оберткой над планами заключить договоры и сотрудничество, которые впоследствии их юные дарования не разрушат, если заранее будут лояльно настроены к друг другу. Рейх тихонько поделился этой догадкой, СССР лишь кивнул. Может он понимал это с самого начала, а разрушающим поведением хотел выразить протест, в первую очередь, не Рейху, а своему отцу.       — Нас не выпустят за пределы твоей клетки? — Союз неосознанно представлял иногда, с какой стороны было бы удобнее выбраться за изгородь.       — Нет. Надеюсь ты налюбовался видами по дороге сюда.       — Ты никогда не пытался сбежать?       — Сбежать… Куда же? Даже если бы мне и хотелось, это как выпустить канарейку на волю. Конечно, я не настолько безнадежен в обществе, но не могу подвергнуть сомнению доверие Германской Империи. Иначе я вновь буду позором всего немецкого рода, — Рейх ссутулился, склонив голову. — А ты? Пытался?       — Да. Часто. Приятно познакомиться, я давно закрепившийся позор всей нации, — Союз нервно хмыкнул, потянув немца за плечо на себя. — Не нужно оправдывать ожиданий. Ты не чья-то тень, и не тот, кого в тебе хотят видеть.       — Откуда ты об этом знаешь? — Рейх аккуратно развернул корпус, выискивая оправдание этой проницательности.       — О чем?       — Что от меня хотят видеть то же мышление и поступки, как у предшественника.       Рейх с трудом выдавил из себя эту фразу, об этом прямо никогда не велось речи. Но все действия, брошенные слова и требования так или иначе склоняли так считать, а разум тщательно защищался от фактов, находя иные причины. На деле всё понимая, пытаясь свыкнуться, а в иной раз и подстраиваться под чужие желания.       СССР не знал и не догадывался.       Он странно разглядывал Рейха, пока они вновь не вернулись к разлагающейся тишине, в которой было всего достаточно.

***

      Удивительно, как быстро свыкаешься с изменениями, которые немного раннее не мог даже представить. Рейх больше был удивлен своим спокойствием к ситуации, когда в поместье можно встретить кого-то помимо отца или слуг. Но и соглашаться прожить такой опыт в привычном положении вещей не хотел. Утром он уже заплетал высокий хвост, затягивая в пучок. Он знал, чем удивить.       Это странное желание появилось после неаккуратно брошенной Союзом фразой. Не то чтобы Рейх должен был, но это показалось тем, что нужно сделать.       Сразу после завтрака Рейх тянул за собой по непоказанному маршруту, интригуя СССР, что ему «точно понравится».       — Мы можем сбежать, — уверенно улыбнувшись, Рейх уже вел по улице. — Но при этом нас не отчитают.       — С такими заявлениями у меня в голове только предположение сбежать на тот свет.       — Узко мыслишь. У нас есть собственное пастбище за несколько миль отсюда. Конечно, это не город, да и ехать придется по пустой местности, но не вижу смысла отказываться посмотреть хоть что-то за пределами.       — Интересная мысль. Ну и сколько нам идти до ваших коров?       — Каких коров? У нас только лошади.       СССР шумно сглотнул, когда за поворотом в некую постройку оказалось стойло с по меньшей мере дюжиной лошадей. Затея при таких переменных едва ему казалась стоящей. Может не так плохо оставаться в четырех знакомых стенах… Пока Рейх договаривался со смотрителем, Союз косо поглядывал по сторонам, все было в порядке до момента, пока немец не вывел к нему действительно большую лошадь, в оцепенении СССР не мог пошевелиться.       — Что с тобой? — сразу подметил Рейх, приглаживая мощную черную шею. — Ты не обучался верховой езде?       — Не то чтобы… Скажем так, я предпочитаю пешком, — СССР невольно сделал шаг назад.       — Хмф, значит постарайся не отставать, — Рейх рассмеялся, решив, что над ним подшучивают или просто скрывают неумение ездить верхом. Но чуть дольше понаблюдав, пришел к мысли, что тот откровенно боится. — Что-то случилось? — немец встал между ним и невиновной лошадкой, пытаясь уговорить хотя бы для начала подойти. — Если ты не хочешь, то мы можем не ехать.       — Я хочу, но я не смогу управлять лошадью.       — Тогда поехали вместе, — Рейх решил сразу, что никаких методов «исправления» и «переубеждения» применять не следует. Он не имеет права лезть в душу, а вот понять и предложить комфортный вариант вполне в его силах. — Только не смейся, мне было пять лет, когда я выбирал имя. Это Мунся. Мне показалось, что назвать ее как кошку достаточно оригинально. Она очень спокойная и не будет возражать, а я обещаю медленную прогулку. Согласен?       Рейх приглашающе немного отошел, предоставляя возможность сначала забраться Союзу, который не мог перестать выжидающе смотреть на названную Мунсю. Характер просто не позволил отказаться. Идти на риск — дело благородное, даже если в данный момент он мог выглядеть не с самой своей уверенной стороны перед немцем. Но еще большим трусом он бы считал себя, если бы вовсе не пошел на это предложение. В некотором роде его смущало отношение к себе, как к горному хрусталю, подавая руку и придерживая, успокаивающе что-то бормоча, пока в голове это все — бессвязные звуки. Пару секунд нахождения верхом в одиночестве чуть не свели с ума, пока Рейх не забрался спереди. СССР был готов поклясться, что никогда так крепко не держал кого-то. Точнее держался.       — Тише, — неясно, кому Рейх это адресовал, пока они двигались. — Всё в порядке? Мне порой кажется, что ты не дышишь. К тому же я слышу твое сердцебиение. Не потеряй сознание, пока не доедем.       — Умеешь ты успокаивать, — СССР приложился всем телом, уложившись щекой на плечо. Мало что могло его расслабить в подобной ситуации.       — Я и не пытаюсь. Тебе лучше следить за своей речью, пока у меня есть шанс по дороге сбросить и оставить тебя.       — Ты этого не сделаешь, — Союз добродушно усмехнулся.       — Почему же?       — Я тебе нравлюсь, — СССР бросил эти слова на пробу, но колкого моментального ответа не услышал. — Знаешь, как я это понял? Ты ведешь себя со мной честно. А еще пытаешься впечатлить. Но ты ни слова не сказал о том, что рисуешь картины, вышиваешь гладью и интересуешься не только учебниками. Потому что с Германской Империей это не работало и тебе кажется, что это недостойные твоему статусу занятия. Но есть ли еще что-то, что сделает тебя в моих глазах еще более очаровательным?       — Пишу.       — М?       — Я пишу картины.       — Будь милосерднее ко мне, неучу, — СССР слегка рассмеялся, наконец попытавшись чуть отлипнуть и усесться посвободнее. — Зато я хорош в стрельбе. Вот если тебе нужна тушка зайца или коврик из-       — Не мучай животных, — Рейх пресек этот разговор, сразу раскрывая свою позицию. — Разве тебе нечего есть или носить, чтобы заниматься охотой?       СССР неловко приоткрыл рот, не зная, что ответить. Это было… простое развлечение у царских семей. Но почему-то именно сейчас Союзу стало стыдно за каждого убитого, а на душе тошно от мысли вновь оказаться в этой среде охотников и жертв.       — Извини, — он осторожно прильнул обратно, пытаясь не мешать оставшуюся дорогу.       Они следовали маршруту чуть быстрее, нежели бы это было пешком, но все равно путь занял время, в которое оставалось наблюдать и думать. СССР думал в первую очередь, что никогда не мог представить себя в такой ситуации. И дело не в лошади, а в человеке, в чьи руки пришлось доверить свой страх. Такая уязвимость душила, Рейх буквально мог потребовать от него любой ответ и напугать до срыва просто из любопытства, ведь без его помощи с лошади он не слезет. Либо обойдется парой переломанных ребер. Но всё шло столь гладко, что подобные ужасы перестали волновать на какой-то минуте, и Союз уже с любопытством высматривал хоть что-то по сторонам. Но Рейх не врал, их окружало широкое поле и полоски лесов, как с живописных пейзажей. Уединенное пространство, напоминающее о своей реалистичности теплым ветром и греющим солнцем. Пастбище же имело свои границы в виде делящей на две части землю реки. Широкое озелененное поле с чистым воздухом казалось роднее всех знакомых стенок дворца. СССР был близок к тому, чтобы предложить остаться здесь, а лучше бежать дальше, перебраться через ограду и никогда не возвращаться к идиотскому миру воплощений с его идиотскими законами. Но он уже знал, что Рейх ему ответит. Если революционные идеи шли с Союзом в ногу, позволяя рисковать и перечить, то Рейх вел совсем другую борьбу, в особенности с самим собой.       Они вернулись к вечеру, изголодавшись, но живые и довольные недолгим побегом от обыкновенной жизни. Рейх заранее дал знать причину их отсутствия, поэтому встретившийся им резкий взгляд от Империи был всего лишь жестом контроля.       После ужина они разошлись без лишних слов, явно имея собственные планы чем заняться. Рейх просто хотел отдохнуть, провалиться в сон и провести следующий день без эмоционально выматывающих и непривычных событий. Ночью СССР же с трудом мог сомкнуть глаз. Одолевающее его осознание висело прямо над ним.

***

      Золотая коллекция библиотеки хранилась в отдельном стеллаже, достаточно малом в сравнении с остальными. Рейх почему-то сакрально относился к моменту, когда выбирал что-то оттуда. По одной в месяц, чтобы не закончить слишком быстро. Туда отбирались издания, которые с трудом удавалось достать, некоторые в оригинале, от чего Рейх горько вздыхал, что не сможет понимать написанное до своего правления. А там вряд ли найдется время посидеть с книгой. Самые базовые языки были ему знакомы, но те же иероглифы он воспринимал как одну сплошную картинку.       В этот раз рука остановилась на нестандартном варианте корешка. Это была сшитая вторая обложка синего бархата, скрывающая оригинал, что было редкостью, ведь в первую очередь смотрят хотя бы на название и автора. Рейх снял ее уже на диване, скрыта самая обычная книга с незамысловатым названием «Адам и яблоки». Рейх коротко закатил глаза. Снова религиозные сказания, которых он наслушался на занятиях. И лучше всего он знал, что это не должно его беспокоить, к людским словам нужно относиться скептично. Но книга была все-таки художественной, что немного озадачило, но вынудило заинтересоваться.       И вот уже Адам — вовсе не первое творение в раю, а обычный рабочий фермер, присвистывающий дамам, продающий домашний сидр.       Рейх с нервным ожиданием перелистывал страницы, не понимая нить сюжета бытовой жизни.       Адам жил хорошо, в гости к нему заходил сосед Джилл, они пили домашний сидр и обсуждали будничные вещи.       Рейх хотел закрыть книгу, будто случайно оказавшейся среди коллекции дорогих экземпляров. Дал слово дочитать страницу и захлопнуть, спрятать где-то внизу среди других полок. Но взгляд не мог оторваться от последней строки, которая только плавно перетекала на следующую страницу.       Джилл вздохнул томно. Сидр и запах табака рисовали в его голове обнаженные образы глубокоуважаемого соседа. Адам эти мысли знал, как прокаженный. Его торс вздымался, а ноги разъехались в стороны-       У Рейха жгло подушечки пальцев, будто в его руках книга плавилась. Ему до ужаса хотелось и не хотелось переворачивать лист. Человеческое любопытство взыграло, но от последующей в главе картинки он отбросил книгу, как раскаленную сковородку. Страшно, будто он прикоснулся к чему-то запретному и испорченному, по спине прошелся холод. К этому тянет, почти противно тянет. Раньше взрослые романы вызывали в немце лишь вздох от того, как долго и завуалированно тянутся эти сцены, всякие инакословесные метафоры, дающие очень специфическое представление происходящего. Рейх с бóльшим интересом читал учебник биологии.       Но все иначе, когда книга иллюстрирует не условных Майкла и Джессику, а двух… взрослых мужчин. Рейх с этим не сталкивался. Не то чтобы не слышал или считал чем-то плохим, но невольно избегал. Об этом не пишут, об этом не говорят, он этого не видит, так откуда взять нервов, чтобы пережить это столкновение?       Рейх поднимает за самый-самый краешек обложки, кладет на читальный стол, перелистывает за самый-самый уголок, снова на картинку. Простые черные линии на пожелтевшей бумаге смотрелись пошло. Художнику щедро заплатили за такой подробный практикум. Строчки немного смешивались в голове и смысл написанного долго доходил, от того становилось еще хуже, по нескольку раз вникать в происходившее.       Взгляды их соприкоснулись, словно зарождая дух бесконечно возможного, их горячие тела страстно слились в одно, воплощая волнующие обеты публичных домов. Два сердца начали биться в едином ритме, словно быстрый танец волн и моря, создавая музыку соблазна и наслаждения. Их любовь была запретной, как роза без шипов, нарушая все нормы и ожидания. Но они игнорировали это, отдаваясь чувствам, доверяя своим душам.       Рейха волновало собственное самочувствие. Внезапная горячка не сулила ничего хорошего, но оторваться от букв не было возможности. Происходившее как лежало под семью замками — немного срывает, когда получаешь разрешение. И вся книга, как оказалось — набор подобных сцен, едва сцепленных между собой тонкой ниткой натянутого сюжета, только чтобы обоснованно менять места.       Книга законно оказывается обратно в своей второй обложке, но на полку не ставится, уходя вместе с Рейхом в комнату.       Некоторое время после Рейх теряет связь с реальностью. Его мысли тяжело оседают в голове, сами себя проклинают за то, что не выбросил или спрятал ее сразу. Сжечь было бы слишком, но избавиться от любой связи с ней обязательно. А теперь он знаком со всем происходящим в ней, никаким способом не может забыть частые картинки. Что еще хуже — его одолевает странный жар, не похожий на стыд или страх, в некоторым смысле приятный.       Ночью становится невыносимо вовсе, когда на персонажей ложатся живые образы тех, кого он знает. Рейх готов закричать от первой мысли, где появляется он и СССР. До душащего ужаса страшно. Не думать — непосильная задача. Отвлечься — ни на что, кроме этой же книги не выходит.       Он ходит почти в трансе за пределами собственной комнаты, но и в ней тяжело находиться так долго. Спрятаться на следующий день получается лишь в саду, судорожно надеясь поскорее закончить этот сборник разврата. Свежий воздух чуть остужает тяжелевшее при чтении дыхание, весь мир сужался до одного момента, останавливалось время и глохли звуки вокруг.       — Что читаешь? — СССР бесхитростно отнимает книгу, поднимая над самой головой.       Рейху кажется, что на кону стоит его жизнь, которая обрывается от каждого шелеста страниц. Внутри что-то обрывается. Он бросается немедленно, пытаясь выхватить или хотя бы помешать или оттянуть тот стыд, который он вряд ли переживет.       — Не твоего ума дело! Отдай сейчас же! — Рейх намерен чуть ли не ударить, чтобы книга опустилась в зону досягаемости его роста.       — Да что такого? — СССР откровенно веселится или по-доброму издевается. Ему всего лишь хотелось подразнить. — Ты избегаешь меня, мне скучно. Вчера еще ладно, но сегодня ты даже не ответил мне за завтраком, я ревную к такому несправедливому распределению внимания. Просто скажи, о чем она.       СССР склоняет голову набок, рвение выхватить прекратилось, но напряжение и нервное состояние Рейха считывалось без особых усилий. В короткой паузе его губы сжимаются в тонкую полоску, обдумывая ответ.       — Она… о любви, — Рейх краснеет то ли от смущения, то ли от злости, но волнение проявляется иначе, больно трепетно.       СССР хочет посмеяться и умильнуться одновременно.       — Скрываешь, что читаешь бульварные романы? Неужели немецкая аристократия настолько занудная, что это считается дурным тоном? — Союз меняет руку над головой, это становится интереснее. — И какие черты тебе нравятся?       — Что? — Рейх почти давится вдохом.       — Персонажа. В любовной линии ведь важны герои и их характер. Отдаешь ли ты чему-то предпочтение?       — Какая тебе разница?! К чему эти вопросы, просто верни книгу, — терпение немца стремительно заканчивалось.       — Ну-у, я вижу, что ты очень не хочешь, чтобы я открывал ее. Тогда просто отвечай на вопросы, — СССР горел желанием хоть так вытащить из Рейха информацию. Даже не слишком честным и добровольным методом, но достаточно безобидным. И ни в коем случае не принудительным. — Иначе я начну читать ее вслух.       В безмолвно открытом рте у Рейха читалось нецензурное слово, но он вовремя стиснул зубы, понимая, какое уязвимое положение занимал в этой бесчестной игре. Никаких гарантий, только условия. Но так есть шанс на добросовестность Союза, тем более вопрос был не такой провокационный.       — Мне нравятся уверенные в себе. Когда персонаж настойчив, но внимателен к партнеру. Когда он чаще всего ведет себя холодно и отстраненно, но наедине с нужным человеком открывается его чувствительная сторона.       Рейх подбирал общие фразы, смотря себе под ноги, чтобы не заикаться под чужим насмешливым или презренным взглядом. Он не мог заметить, как с каждым словом лицо СССР приобретало все более насыщенный оттенок красного. Ответ его несколько… удивил. Во многих аспектах сразу.       — Вообще я имел в виду… — подкол не успел сорваться с языка, оставаясь прерванным осознанием и еще более сильным жаром, мазнувшим по щекам.       Союз хотел добавить «девушку», подшутив над двусмысленностью описания Рейха, пока не стало слишком ясно, что чужие слова были откровенны и честны, имея под собой то, что должны были иметь. От неожиданности понимания у СССР ослабли пальцы, роняя книгу. Удачное падение на землю раскрыло ту на нередкой за все страницы картинке. Откровенной и понятной.       Две пары глаз рефлекторно обернулись на нее и одинаково впали в ступор. Первым очнулся от оцепенения Рейх, хватая в зарождающейся панике книгу уже на пути к побегу. Неясно куда. Желательно, где СССР никогда не будет существовать.       Союз с опозданием проследил за произошедшим, еще не зная, как переварить новую информацию.       Тем более столь… ободряющую.

***

      Рейх не планировал умирать от голода. По крайней мере к позднему вечеру его планы не соответствовали тем, что были днем, и это совершенно нормально. До официального становления воплощением он все еще склонен к физиологическим потребностям, как нормальный человек. К тому же вряд ли в такой час кто-то ему встретится и задаст вопросы, а если и так, то немцу некому отчитываться, кроме отца.       Потянув со всей уверенностью ручку, план оборвался до первого шага, ведь перед ним оказался замерший СССР, намеренный секундой раннее постучать. Тот не успевает договорить и первый слог, как Рейх захлопывает дверь.       — Стой!       Звук глухой и далекий, но если перестать дышать так судорожно и быть рядом, то все отчетливо. Рейх думает, что если отойти, то не будет слышать его вовсе. Но ждет.       — Извини, что так вышло, — после этих слов Рейх невольно приложился ухом к двери. — Я не хотел задеть тебя. Мы можем поговорить?       Немец медленно щелкает ручкой, пропуская внутрь. Не то чтобы он обижался. Но за все проведенные дни Союз ни разу не проявлял себя с такой стороны, будто переживающей за что-то, сожалеющим — да, волнующимся — да, но точно не осторожно подбирающим слова, Рейху привычнее видеть его шумным, как юный подросток, но никогда — как старшее воплощение. Иногда немец забывал, что между ними есть значительная возрастная разница в два года.       — Я открыл только потому, чтобы ты не наговорил всякой чепухи в коридоре и кто-нибудь услышал, — шикнул немец, отходя на достаточное расстояние и почти не оборачиваясь. СССР присел на кровать.       — Как скажешь, — Союз сдержанно улыбнулся. — На самом деле я хотел сказать… Признаться. Понимаешь, я был очень воодушевлен, когда узнал о поездке в другую страну. Я никогда раньше не выбирался так далеко. Меня также не выпускают из дворца с самого детства, это огромная тюрьма, где мне не запрещено разве что дышать. Учеба, этикет, танцы, няньки, слуги, — СССР тяжко вздохнул, будто устал от одного перечисления. — Я сбегал, протестовал, нигде не будет мне так плохо, как дома, — осознавая всю степень трагичности своего положения, Союз горько улыбнулся. Но ему не нужно сочувствие. — Меня наконец взяли куда-то так далеко. Я знал, что у Германской Империи есть наследник. Все мои колкие слова звучали лишь от того, что место, где я оказался, та же клетка, только в другой стране. Но я правда, честно, хотел… понравиться тебе, — Союз приложил прохладную ладонь на свою щеку. — Но я никогда не общался с кем-то равным. И от неопытности мог наделать или наговорить глупостей.       Рейх боялся сделать лишний шумный вдох, чтобы не помешать этому открытию, будто цветок, распускающийся раз в десятилетие и всего на пару минут. Он понимал безоговорочно, как если бы говорил сам, каждое слово отдавалось в душе криком, что кто-то впервые так близок к его собственному горю. И оказавшись в одинаковых обстоятельствах могли делать что-то неправильно. Чего, на самом деле, не имели в виду.       И пытаясь больше не действовать прямо противоположно своим чувствам, немец подошел к нему с одной целью. Осторожно приобнять, прикладывая чужую голову к собственной грудной клетке. Жест, который должен был применяться в особых случаях, чтобы утешить или выразить понимание, Рейх точно это помнил из всех сцен. Тогда показалось, что СССР перестал дышать. Его замершие руки не знали, куда себя деть, неуверенно расположившись на спине и талии, достаточно целомудренно, почти не прилагая усилий.       Рейх заботливо пригладил вьющиеся волосы, пропуская между пальцев. Ему бы хотелось, чтобы для него однажды сделали тоже самое в такие моменты, утешили так, с принятием.       — Тебе не нужно об этом волноваться, я и сам порой вел себя как кретин, — Рейх перестал прижимать к себе голову, чтобы Союз наконец сделал вдох.       Вместо этого положение не поменялось. Напряжение из плеч, рук и всего тела постепенно пропадало, а размеренное дыхание возвращалось к СССР. Ладони бережно прошлись по телу через ткань, заключая в человеческие объятия. Хотелось посидеть еще вот так. Немного, пока можно.       — Насчет той книги… — стоило СССР начать, как ожидаемо Рейх попытался вырваться из захвата. Понятно, на что он был рассчитан. — Ты ведь знаешь, что воплощения преимущественно мужского пола во избежания насильственных зачатий общего потомства. Ты рос на человеческой литературе, поэтому подобное чтиво для тебя кажется чересчур. Но на самом деле все более чем естеств-       — Тш-ш-ш, — Рейх закрыл ему рот обеими руками, чтобы наверняка, он и без того краснее самого цветущего пиона. — Ты не должен был ее видеть. Тем более, что значит естественно? Ты сам смотрел на меня, будто у меня вторая голова выросла!       — Эфто не из-за книхги, — закатил глаза СССР, чужие ладони убрать он не мог, пока держал немца возле себя. Второй раз убежать он не позволит. Наконец ему дали свободу слова.       — Тогда что тебя удивило? — Рейх скептично изогнул бровь.       — Потому что… — Союз сглотнул, но старался не отводить взгляд. Признаться в этом было рискованно, но еще хуже лгать Рейху. — Я подумал, что твое описание черт, которые тебе нравятся, это, в общем, было про меня.       В этой секундной паузе пронеслось все: ужас, стыд, ярость. Рейх едва не забыл, как дышать, но зато прекрасно знал, как сильно хочет убить человека перед собой.       — Т-ты! — он набросился из своего положения, опрокидывая СССР на спину и прижимая за раскрытые кисти рук, как загнанную жертву. — Да как это тебе могло прийти в голову?!       — Это было очень похоже на меня! Я решил, что ты специально это сказал, чтобы ввести в меня в ступор, а потом посмеяться!       — Совсем головой поехал?! Я не описывал тебя!       — Признаю, было ошибкой так предположить. Но если бы ты не убежал я бы выдал тоже самое!       — Что?!       — Что мне нравится умный и прекрасный кронпринц Германии, рядом с которым я теряю умение логически соображать!       Рейх замер на вдохе, всматриваясь в страх и смущение на чужом лице. Языки так сильно развязались, что обдумывать собственную речь не находилось и доли секунды, а затем и положение, в котором они случайно оказались. Рейх ошпаренно отпустил кисти рук, но оказался на чужих бедрах, а душа ушла в пятки. Еще минута этого до боли неловкого молчания и он захочет просто исчезнуть. СССР не двигался настолько, насколько это возможно живому человеку.       Рейх перелез уважительно-осторожно, спуская ноги с кровати. Они сидели вновь рядом, но не могли подобрать нужных слов после произошедшего. Конечно, что-то стоило все же прояснить…       — Я тебе действительно нравлюсь? — Рейху хочется услышать это откровенно.       — Ты мне очень нравишься, — Союз понимает, что от него хотят услышать не просто «Да».       Отказавшись много думать прежде чем говорить, Рейх формирует возникшее желание лишь пару секунд, хотя, возможно, такое требовало хотя бы день. Но что может уже испортить этот вечер?       — Тогда… может сделаем то, что описано в той книге?       Рейх выглядит воодушевленным, пока в мыслях вновь не проносится сказанное. Снова. И снова. И снова… СССР молчит слишком долго, когда фраза уже кричит в голове немца о своем значении и «что» в конкретный момент предложил Рейх.       — Давай.       Даже несколько источников света от свечей в комнате не давали рассмотреть, как лицо СССР бледнеет и краснеет в нездоровых пропорциях, и следует позвать врача. Рейх кажется уже потерял связь с реальным миром.       — П-подожди, — Рейх еще надеется спасти тонущий титаник. Он встает с кровати, поднимая следом и Союза. Медленно, но очень ясно пробует довести его до выхода. Ладонь несильно, но настойчиво толкает в спину. — Т-ты ведь должен подумать. Такие решения нельзя принимать спонтанно. Я готов и подождать, ну, когда ты точно взвесишь все нюансы. Может тебе понадобится день, а может два, не торопись, я все понимаю и приму любой твой отв-       СССР разворачивается резко, обрывая запинающийся нервный монолог действенным и бесцеремонным способом. Их губы соединяются в осторожном первом поцелуе, только трогательно сминая друг друга. Тепло от каждых взаимно передается, растворяется в ночи и заседает где-то на подкорке сознания, а еще под сердцем, заставляя то трепетно биться. Кажется так проходят часы, но прошли всего лишь мгновения, прежде чем Рейх едва расслышал «Спокойной ночи», не отрывая взгляд от одной точки на двери, которая закрылась за СССР. Точка смещается гораздо ниже, когда подкашиваются колени, на которых Рейх съезжает на пол не в состоянии пошевелиться.       Ответ был достаточно красноречив и понятен.

***

      Со сладким пробуждением Рейху кажется, что его посетил прекрасный сон. Все в нем было сказкой и закончился тот на неожиданно приятной ноте. Немец почти светится, пока одевается к завтраку и зовет слуг собрать волосы в колосок набок, сегодня он позволил юным дамам своевольничать над ними. Хорошо, что произошедшее было только прекрасной выдумкой сознания, позволяющей ему хоть на недолгие мгновения оказаться в нереалистичных ситуациях. Это ведь… правда лишь его выдумка?       Выходя из комнаты, он не нарочно ловит взглядом вовремя появившегося СССР. Настоящего, не того, что из его новой невозможной мечты. Конечно, тот пройдет мимо. Рейх напрягается, когда замечает, что идут к нему. Намеренно и с точно направленным взглядом. Что происходит???       Рейха мягко берут под руку и пелена сна сходит с произошедших вечером событий.       Ноги предательски снова дают признаки, что сейчас откажут.       — Что ты делаешь? — при этом Рейх не подает признаков сопротивления.       — Стараюсь вести себя достойно его высочеству кронпринцу Германии, — Союз по-озорному быстро целует тыльную сторону чужой ладони и сдерживает смешок.       — Идиот.       СССР игнорирующе пожимает плечами, мол, «какой есть», и начинает вести в том же положении до банкетного зала. Немец удивлен, что тот никак не поднимает тему вчерашней выходки. Всех выходок. И несмотря на то, что они явно позволили взять верх иррациональному внутри себя, Рейх от своих слов не отказывался, но больше не находил столько уверенности, чтобы заводить эту тему.       Они вновь немного разбегаются с самого утра, желая, наверное, что-то обдумать. Гармонично понимая, что для особой связи необязательно находиться постоянно рядом.       Пианино по-романтичному стояло напротив большого окна с резными ставнями. Рейх мог представить чарующую картину со стороны, когда кто-то сидит за ним. Но когда был тем самым человеком, то тело бросало в холодный пот от вида клавиш.       Играл он по настроению, иногда чтобы заполнить голову чем-то, кроме давящих мыслей, музыка заполняла тишину, в которой оставалось лишь думать.       Но сейчас… немец будто забыл все ноты. Пальцы судорожно держались над клавишами, не представляя даже простых гамм. Рейх тяжело вздохнул. Как долго он будет в таком беспомощном состоянии, неужели до самого отъезда СССР.       — Посетило вдохновение?       Виновник бесцеремонно оказался в дверях, прислоняясь к косяку плечом.       — Ты же сказал, что будешь в саду.       — Передумал. Решил, что хочу побыть с тобой.       Подойдя к инструменту, СССР скептично осмотрел его, нажав на пробу одну из клавиш:       — Сыграем вместе?       Рейх непонимающе обернулся, как это можно воплотить, даже если звучало заманчиво. В четыре руки.       Подняв временно Рейха со скамьи, Союз сел так, чтобы тот поместился между ног, почти вплотную прикасаясь спиной. Он уложил подбородок на чужое плечо, чтобы видеть клавиши, его будто не заботило чужое личное пространство. Вместо этого он склонился совсем близко, практически укрывая Рейха со спины.       — Без глупостей никак? — Рейх оттягивал шею так, чтобы их щеки даже не посмели прижаться друг к другу.       — Ты недооцениваешь потенциал этой позы. Просто играй, я подхвачу.       Рейх показательно фыркнул, укладывая руки на выделенную ему часть. Не задумываясь, простая заученная мелодия с долей авторских штрихов на инерции появилась под движениями его пальцев. Он играл примерно один и тот же набор нот, но невпопад между ними звучали редкие вставки СССР, который, будто вдумчиво, нажимал одну или две клавиши, совершенно не гармонично. Рейх прервался.       — Ты когда-нибудь играл на пианино? — соответствующий вопрос.       — С пяти лет, — даже немного гордо сказал СССР, непонимающе хлопая глазками. — Так заметно? А я ведь давно не практиковался.       Рейх промолчал, может это был разогрев и он лишь изучал, но вот сейчас у них все польется, как сводящая с ума красотой личная и уникальная мелодия, способная прозвучать лишь от совместных усилий. Рейх начал вновь с знакомых несложных наборов гамм, пропуская что-то намеренно для места чужой импровизации. Но слух все равно резали бесхитростные звуки будто случайно задетых клавиш. Уже от такого издевательства вяли уши.       — Ты уверен, что пятнадцать лет учился именно играть, а не заставлять композиторов радоваться, что в гробу этого не слышно?       — Ну… я не говорил, что учился пятнадцать лет. Я играл с пяти. До пяти. Два месяца. А потом бросил и перешел на скрипку. Но мне нравится, что у нас получается!       Союз расцвел самой добродушной улыбкой, но полностью умерить чужое возмущение она не могла.       — Ты невыносим.       — Не делай вид, что тебе это не нравится, — СССР улыбнулся, когда распознал в знакомом молчании согласие. — Сыграй мне что-нибудь.       Рейх посчитал, что так даже лучше, чем он будет сходить с ума в одиночестве и заставлять себя выдавать нечто лучше до-ре-ми. Но кое-что должно было поскорее проясниться.       — Останься сегодня у меня на ночь.       Среди играющих нот уже тихо произнеслось удивленно счастливое согласие.

***

      Рейх встретил уже в ночной рубашке, приглашая присесть на кровать. Но почти сразу Рейх ушел с того места, вынуждая обрисовывать силуэт, просвечивающий от горящих вокруг свеч. Всё это показалось до боли интимным и переоцененным, ведь немец ощущал себя не в своей тарелке, будто вся эта напускная бутафория из шелка, свечей и ночи создает лишь напряжение.       — Куда ты? — СССР почти расстроенно проводил его взглядом.       — Мне нужно причесаться, — с тяжестью во вздохе Рейху пришлось занять место за туалетным столиком, расплетая последние завитки прически. — Иначе утром я это не распутаю. Поверь, лучше пять минут сейчас, чем час с утра.       СССР задержался на своем месте ровно две секунды, прежде чем целенаправленно подойти.       — Позволь мне.       Рейх обернулся на протянутую руку, до сих пор он с сомнением относился к тому, чтобы разрешать трогать свои волосы, разве что в редких случаях заплести. Он без колебаний отдал гребень, развернувшись обратно к зеркалу. Резные зубцы с осторожностью прошлись по макушке. СССР придерживал пряди, будто те были хрупкими, начиная с концов у поясницы и поднимаясь выше, пока гребень свободно не скользил между локонами. Рейх мог почти уснуть, настолько размеренными были движения. Легкая улыбка тронула лицо от вида из зеркала, как сосредоточенно с ним возились.       — Твоя длина… тебе удобно с ней? — Союз отложил гребень на стол, проведя волосы сквозь пальцы, Рейха взбодрили собственные мурашки.       — Нет. Приносит слишком много хлопот, — не стоило описывать, как волосы цеплялись за одежду, доводили до слез спутавшимися клоками и сколько раз путали с девушкой.       Рейх поник на глазах, серела бледная кожа, что-то привычное потухло в зрачках, будто это задул кто-то из памяти. Ему определенно не нравился свой внешний вид с преследующими его ассоциациями. Отвлек от погружения в этот омут резкий звук открытого ящика.       — Тогда отрежь их.       СССР смотрел непривычно строго, можно было сказать, что со злостью. В его ладони были ножницы, которые он держал, не вручал, а разрешал забрать, если Рейх того захочет. Тот неуверенно косился с лица на сталь и обратно, пытался прочитать. На него не давили, но хотели что-то показать или дать понять, при этом злясь на кого-то другого.       Взяв в руки ножницы, Рейх только заметил, насколько ладони дрожали. Почему он должен терпеть что-то из чужой нелепой прихоти, навязчивой идеи взрастить копию предшественника, Пруссия, которого Рейх даже не знал, носил черную косу, которая подчеркивала его величественность, ее стремились отобразить на портретах и слагали чуть ли не легенды, что на деле она была вторым мечом. Неужели Германская Империя думал, что ожидания сбываются лишь от одной маниакальной мысли.       Рейх сделал глубокий бесполезный вдох, рукой собирая все волосы в хвост, удерживая на уровне чуть ниже плеч. Из-за покинувшей силы пальцы едва сжимались.       Звук реза звучал громче грозы в образовавшейся тишине комнаты, Рейх действовал по принципу отрывания — чем быстрее, тем меньше боли, но для него эти секунды были дольше всего на свете, пока голове не стало ощутимо легче, а из руки выпал тяжелый груз.       Рейх с трудом поднял глаза на свое отражение, осматривая концы волос, которые теперь слегка небрежно едва касались плеч. Передние пряди тут же заботливо поправили за уши чужие руки, открывая лицо.       — Ты выглядишь намного лучше, — СССР склонился до головы, продолжительно целуя в висок. — Мне кажется тебе идет.       — Мне кажется меня завтра убьют.       — Ты им этого не позволишь, — за руку Союз потянул Рейха подняться, взглянуть на него не через отражение. — Дай полюбоваться.       Притянув так близко лицо, СССР своевольно наклонил его за подбородок из стороны в сторону, будто на нем действительно появилось что-то новое, Рейх старался не закатить глаза во время этого. Хитрая затея отозвалась стуком сердца, Союз поспешил немедленно отвести взгляд, но даже в приглушенном освещении было заметно, как щеки тронул румянец.       — Что с тобой? — Рейх по-озорному усмехнулся, наблюдая столь забавную картину.       — Просто… кое о чем подумал.       — О чем же?       СССР сложил губы в тонкую линию, не намереваясь отвечать, он достаточно упрямо делал вид, что не хочет об этом говорить. Но мозг отказался подавать сигнал, когда Союза потянули на себя, на короткий миг, длившийся на самом деле долго, пока оба в неосознанном порыве целовались. Уже не так неловко. По затылку прошлось чувство, будто они делали это всегда. Ладонь Союза легла на талию сначала поверх хлопковой ночной рубашки, только сразу забралась в разрез под шнуровкой, обжигая касанием кожа к коже. Это мгновение заставило Рейха отпрянуть, пару секунд свыкаясь с данным жестом.       — О-об этом, — романтично вздохнув, Союз понимающе убрал руку. — Теперь мне этого хватит до следующего года, — СССР мечтательно улыбнулся, подождав несколько секунд. — Ну, или не хватит. Может еще-       — О-о, нет-нет-нет, — аккуратно, но спешно оборвал Рейх, останавливая в секунде от второго раза. — Всего понемногу.       СССР почти успел возразить, он бы не соврал, если бы утверждал, что Рейх хотел больше.       — Переживаешь? — СССР в принципе ничего не ждал, да и разделял чувства по поводу первого раза. Просто в своем случае был больше знаком с подобной стороной жизни, чаще общался с чернорабочими, да и волей случая познакомился с камасутрой. Кризис пола же его обошел, стремление к неприятностям ввязывали его в самые абсурдные ситуации.       — Просто не знаю, что делать. Теряюсь, я даже не… не представлял. До последних дней.       — Тебе будет легче, если мы сначала привыкнем находиться рядом? — СССР уловил этот скромный не щадящий сердце кивок, после чего он развернул Рейха к себе спиной. — Описанное в этой сомнительной книжке сильно впечатлило тебя, авторы редко стремятся к достоверности. Необязательно делать что-то, если нам это не подходит. Давай начнем с того, чтобы просто смотреть друг на друга, — СССР распускал одну за другой шнуровку, от свободы широкая рубашка скользнула с плеч, придерживаемая немцем.       — Ты уверен? — Рейх отводил взгляд, хотя рационально понимал, что их тела в своем строении не отличаются, в другой ситуации и вовсе никто бы и не задумывался стесняться.       — Отпусти, все нормально.       СССР расправлялся с пуговицами верха собственной пижамы, стянув ее также вниз. Почти мгновенно с чужим повиновением он прижался к спине, кожу опалил жар от каждого тела, а Рейха чуть не подкосило от неожиданности. Горячо, близко, никакой защиты, раскрытые друг другу души. Но было несложно привыкнуть с пониманием, что большее от тебя и не ждут.       — Нечестно, что на тебе все еще есть штаны.       — Сними, если хочешь. Просто под ними больше ничего не надето.       Рейх замер на вдохе, соглашаясь, что и так достаточно физического и визуального контакта. Когда они легли напротив друг друга на кровати, воздух чуть разрядился и стало по-особенному нежно и приятно находиться рядом, изучая границы собственного комфорта.       — Я должен спросить, — Союз кашлянул. — Ты хоть немного посвящен в детали как это происходит? Или тебя всю жизнь обманывали, что дети из капусты, а воплощения приносит аист?       — Что? За кого ты меня держишь? — Рейх осуждающе изогнул брови. — Я прекрасно знаю процесс размножения у млекопитающих, но там не описывают, что делать однополым особям.       -… — пару секунд СССР надеялся, что это шутка. — Это все-таки нечто интимнее, чем акт размножения млекопитающих… У тебя ведь была такая полезная книжка, почему ты не ссылаешься на нее?       — Ты сам сказал, что она сомнительная и недостоверная!       — Перечитывай сначала, раз ничего не понял!       — Перестань на меня кричать, я все понял!!!       Одновременно они отвернулись друг от друга, делая слишком синхронный шумный вздох. Как еще в подобной обстановке сохранять спокойствие, когда хочется спрятаться и больше ничего не говорить. И все же через некоторое время СССР придвинулся, уложив ладонь на чужое плечо, чтобы привлечь внимание.       — Что же ты понял? Как двум однополым особям заняться размножением? — СССР еле сдерживал подступающий смех.       — Не издевайся. М, ну, обычно один из них брал позицию «принимающего», — Рейх немного оттянул голову, чтобы встретиться взглядами. — Это будешь ты.       На лице СССР возникла некоторая доля удивления, но он лишь тихо посмеялся, не успев ничего сказать, как его сразу же перебили:       — Нет. Стоп. Так не пойдет, я не смогу простить себе, если сделаю что-то не так. Тем более мне не хочется что-то куда-то вставлять.       — «Что-то» «куда-то»?       — Н-не перебивай! — Рейх наконец развернулся полностью обратно, оказываясь в ненавязчивых объятиях. — Я так говорю, потому что иначе ты снова будешь смеяться над анатомическими терминами, которые я использую. В общем, как тебе будет лучше?       — Мне будет лучше, если ты просто разрешишь мне все сделать. Доверишься и постараешься поменьше переживать. Это будет несложно?       Рейх тепло улыбнулся, соглашаясь, что так его вполне всё будет устраивать. Целомудренный поцелуй пришелся в ключицу, затем соприкоснулись щеки, немец придвинулся плотнее, начиная понимать, каково быть принятым со всеми собственными странностями и неконтролируемой нервозностью. Видя в этом лишь повод беззлобно подшутить или выявить, куда давить для немедленного привлечения внимания. Но для одного вечера впечатлений достаточно, чтобы в другой раз попробовать нечто большее.       Свечи постепенно угасали, Рейх уютно устроился в их положении, практически желая засыпать так всегда. Тепло, от чужих волос запах лесных орехов и меда, атмосфера убаюкивает лучше любой колыбельной.       — Можно ущипнуть тебя за ляжку?       — Нет.       …       — А!!!              С пробуждением у немца не возникало проблем, он не мог долго находиться в постели, если прошла суточная норма сна, после нее в сладкую дрему не клонило и хотело выбраться и поскорее потянуться. Сознание приходило к нему сразу, не давая забыть первые минут пять прогружения пространства. И как выяснилось… у СССР совсем иная ситуация. Он болтал что-то неразборчивое на попытку немца разбудить.       — Ты такой ребенок. И как долго с тобой возились в детстве? — фыркнул Рейх, но на его претензию в отместку только крепче прижали, вызвав сдавленный хрип. — Притворяешься спящим… Бессовестный.       Идея родилась сама собой, вывести на чистую воду было проще простого, если играть теми же бесчестными методами. Тыльная сторона ладони прошлась по мягкой юной щеке, вблизи СССР казался по-настоящему царских кровей, пока не открывал рот. У Рейха замирало дыхание от блеска медовых глаз и нежной россыпи веснушек, он потянулся поцеловать их, на что прозвучал недовольный хмык. Рейх сдержался, чтобы за такое не укусить. Был бы в сознании, уже сам лез бы с сопливыми глупостями, как ласковый голодный кот. Рука провела по расслабленной шее, ровному плечу, спускаясь на грудной отдел. Под ладонью шло размеренное дыхание, вздымавшаяся грудь, пальцы любовно очертили неизвестный узор.       Совсем неожиданно Рейха перестали держать, резко поднимаясь над ним.       СССР выглядел обескураженно, скорее всего от себя, просто не привыкнув к нахождению кого-то еще, сработал рефлекс. Он всматривался недолго, воспоминания понемногу возвращали его к текущему моменту.       Неосознанно губы потянулись расцеловать шею, прижаться ими, вдохнуть фарфоровую кожу. Чтобы она расцвела легкими пятнами, которые не будут доставлять дискомфорт, но оставят флер воспоминаний. Рейх шумно выдохнул.       — Доброе утро, — в планах СССР внезапно появилось уснуть в том же положении и не отпускать немца еще добрые минут двадцать.       Этому не суждено было сбыться, поскольку почти сразу его сбросили с себя, придавливая спину собственным весом.       — Хочешь покажу сегодня библиотеку? Мне как раз нужно поискать новую книгу, раз старая… больше не нужна.       — Как скажешь, — прохрипел Союз, пытаясь подняться с дополнительным утяжелением. — Если хочешь на мне покататься, то это делается не так.       — Можно сесть на шею?       — В переносном смысле да, — не самым удобным образом пришлось извернуться под ним, чтобы толкнуть в грудную клетку подняться. — А в физическом лучше так.       Грех не признать, но Рейх, сидящий полуобнаженный на его бедрах — слишком хорошая картина с утра. Настолько, что может хотелось задержаться в этом моменте, сердце неровно билось от мягких лучей солнца, подсвечивающих белую кожу. Неспособную скрыть любое волнение, отражавшееся на лице розовыми пятнами. Он не возражал, но был смущен смотреть сверху вниз.       — Пожалуй, нам стоит уже собираться.       Рейх сбегает из своего положения, кидая в СССР притащенной с вечера одеждой, чтобы и сам не задерживался.       У него много мыслей. В голове с трудом укладывается, как можно так легко поддаваться эмоциям: мозги будто плавились, речь забывалась, все годы уверенности в своей взрослой натуре — рассеиваются в прах. И будто внутренний подросток в самый кризис командует и головой, и телом. Рейх думает, что виновата обстановка, не позволявшая быть ребенком, а уж тем более — своенравным подростком. Протесты немца обрубили на корню достаточно убедительным методом, что после этого мысль перечить даже не возникала. И все же он едва ли мог притворяться, что является взрослым, с холодным понимающим взглядом на вещи, и сдерживающим эмоции. Если Рейх не согласен, если он зол или расстроен — он дотерпит до конца. Все, что нужно, добраться до комнаты, кричать за закрытыми дверями, а плакать тихо и недолго, чтобы не отразилось на лице.       Поэтому немец вздрагивает от ужаса, когда его просят зайти в кабинет отца. Он, конечно, знал, что за волосы ему выскажут, но не настолько, чтобы вызывать в кабинет. Определенно слуги постарались, побледнев от вида срезанных черных локонов.       Рейх убеждает СССР, что всё нормально. Не добавляет, разве что, о том, что бить ремнем его перестали с двенадцати. Почему-то сейчас он был не уверен, что отец не достанет розгу или раскаленную кочергу.       Стены холодные и давящие, Рейх не верит в то, что цвета несут символизм, но детские воспоминания не дают стереть ассоциацию, что кабинет разрабатывали для психологических пыток. Он скрывает, что дрожат руки, держа их позади. До момента, когда с ним начали говорить, Рейха начало от волнения тошнить.       Его не осуждают или делают выговор, но очень точно дают понять о своем ничтожном положении. Бесполезном существовании, негодном поведении и невозможности стать хоть чем-то больше пыли на останках чужих заслуг. Рейх держится, чтобы не выпалить лишнего. Чтобы не сказать об источнике их плачевного состояния. Если он хоть посмеет заикнуться о Российской Империи — для удара замахнутся дважды. Еще хуже было бы спросить, за что он выслушивает. Кусок несчастных волос, доставляющих столько проблем, несущие в себе лишь чужую паранойю.       Рейх помнит как больно за них таскали.       В детстве его до смерти напугали, что стоит ему хоть попытаться их отрезать, будет больно как от кипящей воды (показательно дав ее ощутить). И не гнушались потом при любом случае доводить до слез угрозами покромсать до самых корней.       Жить в этом кошмаре невыносимо, пока не привыкаешь. Пока не соглашаешься с правилами. И потом забываешь, стараешься запечатать это очень глубоко, забыть как сон. Больнее лишь от того, когда реальность заставляет вскрыть воспоминания.       Может Германской Империи и не сдался на самом деле внешний вид. Покорность и недобровольная преданность единственное, что волновало правителя.       Рейх вышел почти разбитым вдребезги, как из множества трещин бы выливалось содержимое, а ему нужно сохранять все на месте, чтобы не рассыпаться. Желания рознились на грани сжечь до основания это поместье, либо сделать нечто, после чего Империи станет ясно, что он больше не в праве диктовать свои сумасшедшие правила и контролировать каждое живое существо. Желательнее просто сделать тому больно. Но как сделать больно воплощению, потерявшему возможность испытывать что-то кроме паранойи.       Накопившееся хочется куда-то деть. Оторвать от себя и глубоко вдохнуть без вязкого кома в горле. Поэтому при появлении в библиотеке он набросился на СССР словно на жертву.       Союз безуспешно потупился несколько шагов назад, его будто загнали в угол, дар речи пропал от вида клокочущей внутри немца ярости с уверенностью и бесконечно глубокого отчаяния.       — Мы сделаем это здесь, — Рейх толкнул с силой на диван, впечатав в спинку. — Мы сейчас же переспим.       — Рейх, это откровенное домогательство, — СССР неловко выдавил смех. Ситуация еще имела какие-то грани, за которые тот пытался уцепиться и перевести в шутку. Пока рамки не перестали сдерживать. — Тебе нужно успокоиться.       — Я это и пытаюсь сделать, — руки потянулись грубо расправляться с одеждой, — поэтому перестань думать, что я сейчас несерьезно и просто возь-       Рейха достаточно показательно и быстро обезвредили, приложив лицом к дивану, удерживая в захвате руки, свобода движений была ограничена. Десяток секунд СССР ждал, чтобы он просто отдышался, прежде чем делать шаг к спокойному разговору. Перед ним будто оказался дикий загнанный в клетку зверь, нашедший треснутую решетку, которую хотел перегрызть. Это была истерика. Непривычная, болезненная и сильно подавляемая. И Союз понимал. Убивающий изнутри груз, который хочется вырвать вместе с органами, лишь бы перестало так болеть.       Когда напряжение чужого тела спало, а кисти рук перестали вырываться, Союз перестал давить на макушку, осторожно поднимая присесть рядом. Без опасений, что покушение планируется снова.       — Мы не будем сейчас этого делать.       — Почему? — Рейх звучал почти жалобно.       — Я объясню вечером, — СССР заправил чужие пряди за уши, начиная постепенно возвращать внешний вид к изначальному. — Сегодня вечером.       — Почему не сейчас? — кажется аффект вымотал все силы, но оставил неумение сопоставить какие-то вещи.       — Потому что сейчас тебе нужно засмущаться и горько заплакать, — СССР радушно улыбнулся, ловя на лице немца только недоумение. Так и нужно. Он нарочито медленно потянул Рейха на себя, успокаивающе целуя в висок. — Я люблю тебя.       Рейх застыл, не желая соглашаться с коротким пророчеством, плечи задрожали, хотелось просто исчезнуть. Но все в порядке, нестрашно дать влаге обжечь глаза и щеки. Он плачет тихо, пряча лицо в чужой грудной клетке.              Тревога так и не наступает с опускающимися сумерками. Рейха бережно весь день придерживают подле себя, не дают и секунды подумать, что оставят. В груди изнывает от медленно тянущегося времени, предвкушение стягивало какой-то узел, который натянулся до предела, когда они все-таки остались наедине в полуночи.       — Я сейчас приду.       Ненадолго немец в ловушке с собственными мыслями. Доверять уже нестрашно, скорее, это становилось чуть ли не потребностью. Он успевает снять обувь и галстук, прежде чем к нему возвращаются.       — Обещал рассказать, почему тогда было неподходящие место, время, обстоятельства, — СССР приподнял коричневый бутылек, будто стащил йод из аптечки. Капля прозрачной жидкости оказалась у него на пальцах, поднося понюхать. — Как тебе?       Рейх не успел отреагировать, когда его мазнули по носу, с озорством хихикнув.       — Похоже на сладкую микстуру, — Рейх улавливал ноты трав, а также чего-то медицинского и жженного сахара. — Это надо выпить?       — Если хочешь. Но оставь немного, смазка еще пригодится, — СССР быстро чмокнул в щеку своего очень-не-смыслящего в таких делах парня. — Без подготовки даже не думай что-либо делать. Первый раз и без того достаточно… впечатляющий. Днем ты до ужаса напугал меня. Даже если у тебя будет кто-то, кроме меня… никогда не позволяй делать тебе больно.       Рейх среагировал почти сразу, хватая чужие кисти рук в собственные, горячо сжимая с уверенностью. После пальцы стиснули ткань чужой рубашки, расстегивая множество пуговиц.       — Не говори так. Больше ни с кем, я обещаю.       — Это слишком бездумно, ты пожалеешь о своих словах.       Позволив снять с себя верх, СССР вытянул края рубашки немца, ладонь широко легла под ней на поясницу, двигаясь вдоль позвоночника.       — Это ты идиот, раз думаешь, что я посмею еще хоть с кем-то испытать тоже самое.       И возражений Рейх слышать не хотел, пытаясь убедить пылким поцелуем, его потянули к себе как нужный глоток. В секундном забвении расцеловывали так, будто пытаясь яростно доказать свое. Спор спешно перетекал в неосторожные укусы в процессе, СССР давил на спину, не давая отпрянуть. Когда под касанием спало напряжение, Союз прервался, чтобы напомнить:       — Не бывает чего-то вечного. Особенно для нас, существующих слишком долго.       В смятении Рейх с трудом принял, почему рану не перестают поливать кислотой. Лучше помнить и принять подобное сейчас, чем возлагать слишком большие ожидания, которые сделают больно гораздо сильнее. Может СССР просто хотел защититься от того, что не в его власти. Он медленно сполз на колени, смотря снизу вверх на следящий за ним зачарованный взгляд.       — Зачем ты?       — Однажды я видел немецкую фотокарточку. У вас действительно мальчики носят шорты и гольфы? — руки постепенно стянули вниз чужие брюки, оголив подрагивающие ноги.       — Да. До четырнадцати я тоже носил.       — Могу представить. Очаровательно, — губы коснулись внутренней части бедра, любовно зажали кожу, оставляя едва покрасневший след. — Если бы ты ходил так сейчас, я бы постоянно держал тебя здесь, — подушечки пальцев надавили выше колена, поднявшись до края белья. — Но не отпускал бы ходить так еще перед кем-то.       — Не смей придавать одежде провокативный характер, — Рейх был не уверен, куда себя деть, как спрятаться от ласк и не таять от прекрасных представлений шепота, который в мыслях обрисовывал возможные ситуации.       — Дело не в одежде, дело в тебе.       Бедра покрывались легкими пятнами синяков и укусов, быстро проходивших, но отдававших сладкой истомой до самого сердца. Посреди комнаты не было опоры, за которую хотелось ухватиться, пальцы судорожно теребили край рубашки, оттягивая ту ниже, когда белье потянули снять. Действия были подвержены какой-то замедленной съемке, неспеша и тихо, будто с самого начала отметая страсть, оставляя тлеющую нежность. Из-за этого сердце, в толк сценарию, просто не выдерживало, то останавливаясь, то оглушающе стуча.       СССР без предупреждений и объяснений обхватил член рукой, направляя ко рту. Рейха прошибло в позвоночнике, ноги с трудом держали на месте, едва покачивая тело, когда губы изучающе двигались по основанию, подключая язык. Ниже живота сводило от размеренных действий, в голове всё пустело, стало таким неважным. Рейха вело до едва осознающего состояния, когда не вязались слова, только осушающее горло вздохи.       И прервалась медленная, но мечтательная пытка в моменте, когда Рейха прошибал жар и дрожь одновременно, взгляд туманился и сквозил печалью и непониманием, почему все прекратилось.       Спокойным кивком «Приляг», СССР положил его животом вниз на подготовленную подушку, оставляя за собой право продолжать контролировать процесс. В этом была особая потребность, какое-то собственное спокойствие и желание вести по своему сценарию. И с этим Рейх согласился, доверив все так, чтобы не сделать ошибки. Но почему-то…       Навязанное спокойствие не могло прижиться с неунимаемым сердцем, которое что-то требовало. Просто ждать, принять и забыться, такой сценарий не только не устраивал, но и будто шел вразрез с теми чувствами, что бушевали внутри.       Рейх приподнялся на локтях, рука потянулась дотронуться. Ему так хотелось снова открыто переживать, что ему разрешалось вместе с СССР, но какая-то взвывшая совесть кричала, что сейчас правильнее быть податливым, довольным и абсолютно спокойным. Но Рейх убежден, что важнее быть честным.       Ладонь провела по взмокшим волосам, в нее мягко толкнулись от этого жеста, огладила плечо и ниже, кожа под ней пылала. Ее почти сразу убрали от себя, пытаясь уложить обратно.       — Лучше не трогай меня, — в хрипуче-предостерегающий голос СССР постарался вложить заботы.       — Почему? Я хочу этого, — Рейх почти протестующе перевернулся, вырывая собственную руку. — Разве смысл не в том, чтобы мы оба могли дотрагиваться? Я не понимаю.       — Пожалуйста. Я хочу, чтобы все прошло гладко, — встретившись с вызовом и злостью в глазах, СССР рассерженно потянул чужую кисть руки к сильно выраженной эрекции в штанах. — Это не так легко. Я теряю всякий здравый смысл рядом с тобой. Рядом с таким тобой. Всё должно пройти аккуратно. Просто дай всё сделать правильно.       — Кто сказал, что я хочу от тебя аккуратности? Почему ты считаешь меня таким хрупким и сдерживаешь себя?       — Рейх, хватит.       — Знаешь, что мне действительно понравилось? — Рейх ощутил эту заинтересованно-напряженную паузу, после которой едко с вызовом усмехнулся. — Когда ты вдавливал меня в диван, удерживая руки и голову. Так сильно, что у меня не было и шанса вырваться… Никогда не чувствовал такой трепетной беспомощности.       — Еще хоть слово.       — Я ведь тогда упрашивал меня взять. Это показалось частью… процесса…       Рейха грубо перевернули обратно на живот, нависнув сверху тенью, будто угрожающе. Невидимая улыбка тронула лицо. Рейх покорно приподнял бедра, прижимаясь телами через показавшуюся слишком плотной ткань, его за талию удержали не дергаться, пока все же один палец погружался внутрь. Пахучее масло едва помогло процессу, в любом случае вызвав у немца болезненный скулеж. К сожалению сердце это не растопило, движения были спешными, два пальца с трудом интенсивно проникали.       По взмокшей спине рассыпались успокаивающие поцелуи, немного нервные из-за попытки совладать, вернуться к прежнему ритму и никуда не спешить. К немцу опускались забрать поцелуй, втянуть в него и поймать любой протест. Рейх только забвенно тянулся за следующим, как за попыткой отключиться от всего вокруг. СССР хотел, чтобы для трезвости его укусили, болезненно, с выраженной обидой за неосторожность. У Рейха была холодная кожа и губы, хотя его очевидно трясло от жара и от желания создать любое трение для члена, чтобы перекрыть неприятные ощущения. Пытал он себя будто намеренно, лежа неподвижно, только грудная клетка ходила ходуном от частых вдохов, которые прерывали на затянувшиеся поцелуи.       — Хватит, — Рейх говорил тихо, зная, что его и так услышат.       — Всего три, не хватит. Слишком узко.       — Хватит. Я больше не выдержу.       От его голоса хотелось сделать любую глупость. Скажи он сейчас прыгнуть с крыши, СССР бы не задал вопросов. В голове уже такой бардак, что рассудительность затерялась под тянущим чувством, как болезненно ожидание, а Рейх не делал ситуацию легче, изнывая от требований войти в него. Откуда столько дури, как у сошедшего с ума, незнакомого доселе.       Пока СССР расправлялся с брюками, Рейх перевернулся на спину, выжидающе следя, будто его могли обмануть, оставить. Колени послушно разъехались, приглашение было таким очевидным, что несвойственно подростку, который был испуган пару дней назад эротической книжкой. Рейху сорвало тормоза, а может и крышу. И ему нельзя отказать, нельзя сослаться, что тот не в себе, в болезненной форме помешательства спастись от внешнего мира. Спастись тем, чтобы бросить ему вызов.       Но больше пугало то, что Рейх всё осознавал.       — Скажи, если будет больно.       Дождавшись уверенного кивка, они переплелись пальцами, не отрываясь взглядом друг от друга. Любая чужая эмоция была слаще любого десерта, заживляла старые раны, давала наконец то, чего были лишены.       СССР нравился этот омут. Поглощающий, опасный, открывшийся в Рейхе только сейчас, как признак высшего доверия. Союз тянулся к нему, как к чему-то, чем можно обладать, управлять и не бояться, что это отберут. Будто сейчас — Рейх согласился принадлежать.       Плавно толкнувшись, СССР считал как сильно сжали его руку, Рейх постарался расслабиться, пока его сочувствующе гладили от бедра до колена. Терпения хватило стойко выдержать до половины, а после немец тяжело задышал, не зная, куда себя деть от смешавшихся между собой боли и возбуждения. Неизвестно, в каком месте у Союза ныло сильнее от этого вида, сердце все же выигрывало.       — Всё, — СССР еле выдохнул эту фразу. — Дальше не будем, — он огладил чужую щеку, убрал налипшие на лицо пряди.       — Продолжай. До конца, — Рейх схватился за плечи, почти попытался двинуться сам, если бы его намерения не угадали раньше и крепко удержали за талию. — Прошу.       СССР обреченно сцеловывал чужие слезы, не понимая, совсем не понимая, чего Рейх добивался. Его тяга причинить себе боль походила на маниакальное желание забыться, не испытывать больше ничего, когда все кончится. Отдать себя и все эмоции в руки того, кто более чем согласен ими владеть.       Последний толчок дал дойти до конца, Рейх простонал тогда в поцелуй, от которого не давали и малой передышки, начиная двигаться. Движения шли медленно, пугая своей затянутостью, СССР просто мысленно отвлекал себя, чтобы не потеряться в удовольствии, которое ему доставлял их темп, трение и блаженный взгляд Рейха. Потребовалось не так много времени, чтобы тело уже ломило от приятного напряжения, а вздохи стали горячими.       Рейх потянул руку, за которую его осторожно подняли присесть к себе на бедра, заключив в объятия. Оба были достаточно измотаны и недостаточно опытны, чтобы держаться дольше. Рейх целовал и слегка прикусывал доступную ему шею, помогая двигаться в таком положении, член терся о живот, срывая с губ неосторожные стоны, которые точно доносились до слуха. Рейха прижали всем телом к себе, когда очередной рваный толчок вынудил обоих кончить.              СССР приходил в себя от вялых поцелуев по всему лицу. Его бережно держали за щеки, подтягивая для очередного касания губ к носу или уголку губ. На Рейха свалился ком невыраженной ласки, которую Союз жалел, что не мог оценить по достоинству в таком состоянии.       — Ты в порядке? — СССР задавал этот вопрос во многих аспектах сразу, начиная от общего состояния, до адекватной оценки своего поведения.       — Да, я все прибрал.       Расцепив глаза, Союз потер висок, кажется, его отключило на пару минут, когда Рейх пришел в себя почти сразу. Секс отнимал… слишком много сил.       — Не сходи с ума, тебе нужно отдохнуть, — СССР насколько мог строго толкнул его лечь на подушки, вынимая поверх одеяло. — И мне тоже, — забираясь под него следом.       — Хмф, не переживай, я просто еще под впечатлением. Пару минут и меня отключит, — Рейх говорил как человек, признававшийся в употреблении запрещенных веществ. — Просто свыкаюсь… Все прошло так хорошо.       — Да, — СССР даже не знал, что еще добавить.       Союз наконец разглядел Рейха, и показавшаяся ему изначально бодрость приобрела оттенки… волнения? Пришлось приподняться на локте, всматриваясь в немца с подсознательным давлением признаваться в своих мыслях. Это возымело эффект, Рейх понял, что его раскусили.       — Ты сказал, что ничего не длится вечно, — Рейх немного судорожно пытался подобрать слова. — Значит ли это, что ты не хочешь, чтобы между нами… все сохранилось?       Союза прошибло холодным липким и будто далеким воспоминанием, уже не верилось, что это его слова, которые в принципе могли бы произнестись. Стало как-то и страшно, и тошно, что Рейх мог все это время крутить эту мысль внутри себя.       — Это не так. Я не хотел давать тебе повод сомневаться. Прости, что говорил тебе в начале, — СССР придвигается к Рейху так близко, убеждая себя, что тот из плоти и крови, живой, рядом. Лбом прислоняется к грудной клетке. — Я подумал, что после моих слов ты откажешься и ничего не будет. И мы забудем об этом. Почему-то я надеялся, что всё не зайдет так далеко, — ощутив на макушке давление от теплой ладони, Союз коротко вздохнул. — Я боюсь. Я так боюсь потерять то, что обретаю. У меня ничего никогда и не было, а если и появлялось, то жизнь будто специально отбирала то, что мне дорого. И обретя тебя, этот страх преследует сильнее, чем обычно. Рейх, я боюсь, что ты разобьешь мне сердце. И я больше не смогу полюбить.       — Не говори так. Разве я могу?       Союз притих, на языке холодом осело несказанное «Можешь». Только он теперь и мог.       — Я хочу тебе кое-что рассказать, — СССР чуть вылез, напротив, любуясь блеском синих глаз. — Совсем скоро… скоро я убью Российскую Империю. Я стану воплощением и займу его место. Послушай. Даже если я перестану чувствовать, если это действительно так, я обещаю, обещаю сохранить к тебе тоже самое тепло и человечность. Что-то все-таки будет вечно.       Рейха не смутила новость об убийстве, улыбка была пугающе радостной за чужие планы.       — Твоя верность собственным словам?       СССР переплел пальцы рук, не сдерживая смех.       — Моя любовь к тебе.       Рейх смущенно увел взгляд, теряя весь словарный запас. Он даже не уверен, не снится ли ему их диалог, глаза уже сонно слипаются, а двигаться совсем тяжело. Он хотел сказать нечто важное, но незаметно в темноте ночи побледнел, ощущая… глубокую тянущую бездну. Приложив руку, он убедился, что сердце его еще билось, хотя ритм будто стал глухим и безжизненным.       — Мне кажется запоздалая усталость пришла. С трудом могу говорить, — с натяжкой издав смешок, Рейх потянулся за ленивым коротким поцелуем, прежде чем перекатиться на другой бок, чисто из удобства.       Рейха понимающе поцеловали в макушку, держа недалеко от себя. Но не сон был причиной, почему немец не мог найти что сказать. Его одолевало странное ощущение изменений. Медленных, разбирающих по осколкам его тело.       В ту же ночь Германская Империя готов был поклясться, что хотел разбить себе голову от боли. Его существование будто становилось болезненным, а все живое разлагалось изнутри. При первой же передышке от неизведанных раннее приступов, он понял. Ему осталось не так долго существовать.

***

      20ХY г.       Летний зной стихал ближе к вечеру, оставляя от себя шлейф уютного тепла. В такие дни работа даже в большом городе шла медленно и большинство людей мечтало оказаться рядом с побережьем или где-то с сильным ветром, вдохнуть полностью редкие деньки, казавшиеся по-своему заглушающими суматоху. Когда это чей-то выходной, который так тяжело организовать, грех взваливать на этот день какие-то обязанности.       Германия задолго впервые поставил беззвучный режим на телефоне, обычно разрывающимся от звонков и писем. Отойдя от здания с офисом, мир вокруг стал гораздо тише. Чем ближе Германия подходил к своей цели, тем сильнее была эта тишина, пока не оставила его наедине с постаментом, значившимся могилой.       Воплощения не хоронят. Их тела рассеиваются в небытие, как утекающее время, когда приходит час закончить свою эпоху. Когда по требованию Германии возвели это сооружение, никаких надписей не оставили. Это была безымянная могила, без тела и без традиций похорон. Она хоронила воспоминания о ком-то давно ушедшем. Не в этот день. Сегодня мог быть его день рождения.       Вокруг был лишь скромный частный сад, за которым ухаживали другие люди, с которыми немец договорился. Их убедило терпеть эту постройку лишь факт отсутствия тела.       Перед конструкцией лег букет васильков, национальных цветов Германии, ярких и насыщенных, как глаза каждого из немецкого рода воплощений.       Германия даже не знает, что ему сказать. Он сидит перед постаментом полчаса и совершенно не находит слов, которые, возможно, уже исчерпаны. Ему просто хочется побыть здесь. В мистику он не верил, но обманывал себя ощущением чужого присутствия, выдумывал односторонние диалоги и жаловался на то, о чем больше не с кем поговорить.       — Скорбишь?       Из-за погруженности в свои мысли Германия совсем не заметил подкравшегося к нему чрезвычайно рядом Россию, уставившегося своим пронизывающим пустым взглядом. У немца от него мурашки.       — Давно ты здесь? — Германии неловко, как долго он игнорировал чужое существование.       — Минуты три.       — Ох, извини.       Россия ничего не говорит на это, только скучающе складывает руки в замок. Он всегда выглядел сдержанным и отстраненным, порой пугающе сосредоточенным, его слова могли показаться резкими и грубыми, но среди воплощений это последнее, о чем думали. Важнее было их содержание.       — Так скорбишь?       Германия не понимает, почему это так важно. Россия оказался в данный промежуток у него в стране случайно, так совпали даты, они никогда не говорили о существовавшем камне, поставленным для кого-то. Внезапное появление же можно списать на необъяснимый навык русского угадывать чужое местоположение. Или на специальное приложение в телефоне.       — Нет. Конечно нет. Это… в память моего отца, — Германия внимательно следит за чужим лицом. Россия лишь едва пошевелил бровью. — Ну, было бы странно скорбеть по такому как он. Тем более с чего бы мне, он не сделал для меня ничего хорошего.       — Твой… отец спорная личность.       — Разве ты его знал? Я не слышал ни одного хорошего слова в его адрес. До сих пор мучает вопрос, почему меня отдали ему, все ведь было так… прозрачно, — Германия напрягся, чтобы всколыхнуть давние воспоминания. — Мне было слишком мало лет, чтобы понимать. Но разве всем бы не стало легче, если бы его казнили?       — Советский Союз не разрешил.       — Что? Твой отец? Ты уверен? — Германия выглядел так, будто его пытались убедить, что Земля плоская. — Это не имеет никакого смысла после произошедших событий.       Россия делал большие паузы, чтобы о чем-то подумать. Этого же времени хватало немцу переварить одно, чтобы быть готовым к другому.       — Я тоже не понимал. Хотя, наверное, должен был, во всяком случае тогда я не был воплощением и понимал природу поступков чуть больше. Он сказал «Жалко эту дрянь». А я думал, как это может быть. Жалко — это про несправедливость. Мне было жалко бездомных котов, тех, кто потерял что-то ценное, а еще моих братьев и сестер. Третьего Рейха мне жалко не было.       — И ты… понял, о чем он? — Германия смотрел как-то с надеждой, будто ему сейчас откроют тайну.       Россия хмурился, у него будто заболела голова и потяжелел взгляд. От него что-то ждали, что-то конкретное.       — Нет, — это был не тот вопрос, на который Россия мог ответить. — Но думаю, что дело было еще в тебе. Это было сказано после того, как он уходил встретиться…       — Не хочу вспоминать самый ужасный день в моей жизни, — затараторил Германия, промычав от страдания, что все-таки вспомнил. — У меня все так перемешалось. Я помню, как он смотрел на меня, — у немца тряслись побелевшие руки как от первородного ужаса. — Твой отец… Прости, но я боялся его до дрожи. Он хотел убить меня. Меня?! Почему? За что? Пожалуйста, Россия, почему он хотел это сделать. Ты же знаешь!       — Знаю.       — Я был ребенком!       — Тебя любили больше всего на свете.       Германия был не в состоянии расслышать, каким обреченным голосом, насколько это возможно, сказал Россия. Голова невольно начала отрицательно мотать, не принимая услышанное, не совладая с собственной болью и запрещенными воспоминаниями.       — Мой отец был жестоким и не имел ни капли сочувствия в своем сердце, хотя может у него его вообще не было, — Германия шумно шмыгнул носом. Россия резко обернулся. Каждое слово будто давалось немцу с трудом, обдавая жаром боли от понимания, что он сам в них не верит. — Он ненавидел меня. С самого моего появления ненавидел. Зачем? Зачем он был рядом до совершеннолетия, лишь бы причинить мне страдания, если бы мог просто отдать кому-то еще. А потом… потом бросил. Он оставил меня, когда исчез. Он ведь знал, что умрет, так зачем был так долго?! — Германия растирал по щекам горькие слезы, не в силах держать эту обиду в себе.       Россия нечитаемо наблюдал, руки пошарились в собственных карманах, но платка там не оказалось. Что-то хотелось сделать, но собственная неопытность в подобных вещах следовала лишь простым алгоритмам: слезы — вытереть, истерика — подождать. Поэтому он позволил Германии выдохнуть, прежде чем что-то ответить.       — Германия, ты когда-нибудь видел, чтобы действующие воплощения плакали? — Россия заинтересованно склонил голову, чтобы рассмотреть это удивленное в покрасневших глазах «О чем ты?». — Мой предшественник не любил никого из нас. Детьми мы всегда держались вместе и клялись до последнего оберегать друг друга в будущем, — едко-горькая улыбка появилась на лице России всего на пару секунд. — Но, переняв правление, ни в ком из нас не сохранилось того искреннего, что помогало держаться вместе. Мы будто никогда не были семьей. Я думаю, что СССР в нас разочарован. Я думаю он хотел, чтобы даже после его смерти мы остались братьями и сестрами. Наверное, нас должна была объединить общая неприязнь.       Равнодушно пожав плечами, Россия будто заключил, что «Но этого не произошло, да и пофиг». Он снова всмотрелся в растроганное от слез лицо, с невыносимой завистью, которая единственная гложила его душу.       — В тебе так много человечности, Германия. Я надеюсь ты поймешь это.       Германия болезненно зажмурился, чтобы не дать вновь себе волю чувствам. Непозволительным в этом мире, в его положении, он не должен был их сохранить.       В руку с понимающей нежностью внезапно вложили что-то хрупкое, Германия увидел ландыш, а на собирающегося уходить Россию уже пришлось поднимать взгляд.       — Знаешь, я бы не хотел быть совсем бестолковым преемником. Помню, СССР говорил, что нет ничего прекраснее, чем ландыш. Рациональное во мне не способно оценить степень красоты, поэтому я склонен доверять его словам, — Россия ненадолго обернулся на постамент. — Хоть он и не имел в виду цветы.       Германия проводил его невыраженной благодарностью, рассматривая в руках подарок. К сожалению, он не мог остаться у него, эти цветы ему не принадлежали.       Он уложил белый ландыш среди синих васильков, спешно убегая за Россией, который уходил в два раза медленнее, чем обычно. С чем-то хотелось проститься, оставить там, где уже нет смысла искать ответы.