Жестокая красота

Пленник сам оседает на его колени — точнее было бы сказать, сползает, стекая, словно размякшее тесто из кадки, обдавая мужчину терпким запахом алкоголя. «И когда он успел напиться так сильно?», — не без доли удивления мелькает в голове Бессмертного. Он, конечно, отвлекся от очередной увлекательной беседы с пленником за трапезой, потому что Вазирь, склонив голову принес с собой дела, требующие незамедлительного разрешения. И, видимо, того получаса, что Князь Тьмы раздавал указания, юноше хватило, чтобы развеселить себя самому. Понаблюдать за тем, что пленник будет делать дальше, было весьма интересно. От того усмехнувшись, Кощей позволяет обвить свою шею руками, спокойно выжидая дальнейших действий. В голове Ивана же все давным-давно приятно плывет, мысли расползаются распущенным на волокна льняным лоскутом. Нетвердой рукой он пытается коснуться щеки мужчины, но промахивается, попадая в острую серьгу на ухе и от того болезненно цыкает, уколовшись. — Я тебе нравлюсь, — тем не менее твердо произносит Иван, игриво поднимая брови, одновременно с тем прикусывая саднящую подушечку пальца. — Не обольщайся в этом, царевич. Мне нравится спать с тобой, только и всего, — Бессмертный насмешливо оскаливается, вплетая когти в кудрявую копну и резко притягивая к себе, заставляя юношу болезненно поморщиться, — У тебя смазливая мордашка и упругий зад, но увы и ах, список достоинств этим ограничивается, да и те с трудом компенсируют твой дурной характер. — Да… — в голубых глазах отчетливо пробегает злость и раздражение, — Но нравлюсь же… Так что я тебя…собла….сблз…соблиз…со…бла…знаю…соблизну… — пытается выговорить Иван, но буквы предательски отказываются складываться в слово. — Соблазнишь, быть может? — хмыкает Кощей, приподняв бровь и удерживая кончики губ от улыбки. — Да, именно… — юноша подается ближе, почти к самому лицу пленителя, — Соблазню и сбегу, — и он пытается поцеловать Кощея, но перед глазами все плывет, черты лица двоятся, и поэтому вместо того, чтобы коснуться уст, Иван упирается губами куда-то в щеки. Нахмурившись и недовольно хмыкнув, царевич обхватывает ладонями лицо Кощея. — У тебя рот куда-то убегает, — бурчит юноша, попадая губами то в острый подбородок, то на переносицу, то в самый уголок неуловимого рта. «Какой дурачок, просто сил никаких нет, такого даже за врага держать смешно», — думает тем временем Бессмертный, и едва заметно поморщившись, отстраняет горе соблазнителя от себя. Эти касания были бы весьма забавны и даже приятны, если бы от юноши так не разило бы алкоголем. — Бог мой, царевич, ты же пьян настолько, что даже не можешь поцеловаться нормально, — смеётся Темный Князь, и этот отзвук, растекается по высоким каменным сводам стелящимся бархатом, — Какая же ты все-таки забавная зверушка. А не думал, что будет, если не получится? И что ты вообще подразумеваешь под соблазнением, если и так валяешься подо мной с завидной регулярностью? В ответ на лице Ивана появляется выражение смятения — слишком уж много вопросов, которые его мозг едва ли сейчас в состоянии осмыслить, задается подряд, «Он…смеется?», — заторможено мелькает в голове. Он и раньше слышал смех Темного Князя, но совсем другой — злобный и едкий, раскатистый, насмешливый, словно пронзающий холодными иглами. Этот же был иным — спокойным и на несколько тонов ниже, и в сумме с блеском в лиловых глазах, порождал на лице Бессмертного невиданное ранее пленником выражение. — Я…найду твое слабое место, — самодовольно хмыкает Иван, опуская голову на князево плечо и обвивая шею руками, — Ты слишком близко подпустишь…и я найду способ…ик…убить тебя, — бубнит он в самую шею Бессмертного, — ты будешь думать, что я смирился… — с губ юноши слетает смешок, — но это не так… Я никогда не смирюсь…только прит…притворяюсь… — Как дальновидно с твоей стороны выбалтывать все это сейчас, очень поможет усыпить мое внимание, — Кощей широко усмехается, укладывая ладони на юношескую спину и даже поглаживая ее — все эти угрозы из пьяных уст воспринимать серьезно просто ниже его достоинства. Да какое там слабое место он может найти? И царевич просто не знает, что убить Князя Тьмы буквально почти что невозможно. — А ты…всегда смеешься надо мной, — а в голосе Ивана тем временем звучит неприкрытая и искренняя обида, искренность чувств, которую гордый пленник в обычное время стремится скрыть за маской непроницаемости, — Тебе так в радость издеваться… — Осторожнее, свет мой, иначе ты можешь разозлить меня и получишь действительно серьезное издевательство над собой, — и когти на мгновение до боли врезаются в юношеское тело, едва прикрытое очередной полупрозрачной тканью, — На твоем месте следует ценить мое расположение и милость. — Да… — морщится Иван, бросая натурально обиженный взгляд из-под длинных ресниц, — Милость… А Князь Тьмы разглядывает его лицо с особым интересом — живая, неудержанная силой воли мимика, сведенные к переносице брови, почти что капризно надутые алые губы. В этом мальчишке было, все же было что-то неуловимое, тонко-прелестное. — А еще быть может, я наконец надоем тебе…и ты просто забудешь, что я здесь есть…как и другие забыли… — Иван вздыхает, прикрывая глаза, — и я просто затеряюсь в этом…этом…замке, даже не заметишь моей пропажи. «А, вот какой у него запасной план значит», — хмыкает Бессмертный, — «Отчаянно, с какой стороны не посмотреть». Щелчок пальцами — и он уже оказывается у другого края стола, отпивая из бутылки, которую почти что опорожнил царевич. Иван же, из-под которого по волшебству пропали все опоры — и колени мужчины, и даже стул, совсем не успевает скоординироваться, падая обухом на пол. «Да, неудивительно что его так развезло, он слишком восприимчив к браге», — думает Кощей, ощущая как во рту разливается сладкий вкус. А Иван, не чуя подвоха, выпил один за одним несколько кубков. Очень коварное, обманчивое вино — кажется лёгким, вкуса браги почти не ощущается, но дает в голову очень легко и быстро. — Ты злой, — насупившись, с искренним огорчением произносит Иван, поднимаясь на колени и пытаясь для начала ухватиться руками за стол. — О, что за чудесное открытие ты сделал, — со смешком оскаливается Кощей, вновь оказываясь рядом со своим пленником, — А каким, по-твоему, должен быть правитель нави? — Злым, — спустя минуту размышления таки подтверждает Иван, — но ты еще красивый… — продолжает бурчать юноша, пытаясь подняться на ноги, — мне в детстве говорили, что вся нежить страшная до ж-ж-ж-жуути… — Иван поднимает мутный взгляд на лицо Кощея, словно еще раз проверяя, подходит ли тот под его описания, — но врали видимо. — Не самая страшная людская ложь о нави, — на мгновение Бессмертный оскаливается, — Значит, считаешь меня красивым? — Да… — пьяный язык головой сейчас совершенно не контролируется, — Это тоже единственное хорошее, что в тебе есть… — и наконец приложив немало усилий, Иван-таки на ноги поднимается, но держится весьма нетвердо, — Я даже не знал …что бывает такая злая красота… Жестокая… «Чудной», — думает Кощей, склонив голову и всматриваясь в окосевшего пленника сощуренным взглядом, — «Что у трезвого на уме, то у пьяного на языке значит?..». — Не думаю, царевич, что ты способен сам дойти до комнаты, — протягивает он. — Я? Да я… — это предположение Ивана явно возмущает, — Все прекрасно могу… — но сделав лишь шаг от стола, ноги подкашиваются и поэтому руки юноша предусмотрительно не отцепляет, — Сам! Дойду. Потихоньку. — Таким образом ты будешь плестись до своих покоев вечность, царевич, — хмыкнув, Бессмертный хлопает в ладони и из костей мгновенно собираются несколько скелетов, подхватывающих юношу под локти, — И скорее всего останешься лежать пьяным бревном в коридоре. — А тебе-то такое дело… — фыркает Иван, пока скелеты волокут его вслед за удаляющимся из залы Кощеем. — Не люблю, когда мои вещи валяются абы как, — усмехается мужчина, бросая на пленника снисходительный взгляд через плечо. На эту реплику царевич буравит спину Бессмертного взглядом злым и недовольным. — Люди это не…не вещи… — раздраженно бубнит царевич, не без труда преодолевая коридор за коридором. — Да? И это мне говорит избалованный царевич, которого обхаживала в тереме толпа слуг? — фыркает Кощей, пренебрежительно отмахиваясь рукой. — Я не избл…избля…изаблованный! — Иван, насупившись, упирается ногами в пол не желая идти дальше, видимо слишком уж возмущенный последней репликой, — Я никогда…не измывался над слугами!.. Я не как ты! Это ты…самодовольный…пав…пафли…павлин! — Да, — Кощей останавливается. Скелеты так же замирают. Вокруг словно становится холодно, и пленник в недоумении оглядывается. — Ты даже не представляешь, царевич, — Бессмертный разворачивается и в два широких шага оказывается напротив Ивана, укладывая холодную ладонь на горло. Скелеты, поддерживающие юношу, рассыпаются, и единственное что помогает держаться на ногах — почти что удушающая рука, — Насколько мы с тобой далеки друг от друга. Иван, распахнув глаза, уцепляется ладонью за держащую его ладонь, ощущая как даже сквозь покрытое опьянением сознание пробивается тревога: иной раз достаточно обронить несколько слов, чтобы вызвать гнев хозяина замка, и он имел неосторожность забыть об этом. Сжав руки сильнее, Бессмертный наблюдает за зарождающимся страхом в васильковых глазах, и спустя секунду Иван ощущает, как его ноги отрываются от пола, и Кощей с легкостью отбрасывает его от себя в сторону стены. Юноша невольно зажмуривается, ожидая болезненного, усиленного кружащейся головой и раскоординированностью тела удара, но вместо этого чувствует, что падает во что-то мягкое. — Это…что? — раскрыв глаза, он обнаруживает, что не впечатался в каменные своды, а словно пролетел их сквозь, рухнув в свою беспардонно большую и алую постель. — Испугался, верно? — хмыкает Кощей, нависая сверху. — Да, — в твердом состоянии ума Иван бы ни в жизни не признался в этом, но сейчас лгать, кажется, физически было невозможно. — Что ж, видимо хоть капля благоразумия у тебя есть, — фыркает Бессмертный, проводя когтем вдоль юношеского горла, — Ты славно позабавил меня, царевич. Не порть это впечатление глупыми речами. Сглотнув, Иван молча кивает, завороженно всматриваясь в сияющие во мраке комнаты лиловые глаза. — Разве ты не будешь… — с недоумением протягивает он, приподнимаясь на локте, когда спустя пару минут разглядывания его лица Бессмертный отстраняется, оставаясь на краю постели. — Спать с тобой? — усмехается Кощей, — Разве я не говорил, что ты переоцениваешь свою привлекательность? От тебя разит как от пьяной свиньи. — Это хорошо, — с облегчением выдыхает юноша, вызывая у своего пленителя откровенный смешок. — Что ты упился как животное? — и Бессмертный, подтянув голень пленника к себе, оставляет на ней ряд царапин, — Или что утратил привлекательность для меня? — Второе, — широко улыбается Иван, одновременно морщась от притупленного ощущения боли. — Расскажешь очередную сказку о том, что тебе не нравится? — Кощей, проведя пальцем по распоротой коже, подцепляет каплю крови и отправляет ее в рот, ощущая отголосок пьянящего вина во вкусе, — Плохо вяжется с амплуа соблазнителя, свет мой, особенно после того, как ты сам стал проявлять инициативу. — Мне нравится, но плохо от этого, — тихо произносит Иван, неожиданно для Бессмертного подаваясь из подушек и опуская голову на его колени. Едва приподняв бровь, мужчина опускает ладони в кудрявую копну, начиная привычным образом перебирать пряди, едва ощутимо касаясь кожи головы, — И когда ты волосы трогаешь…неприятно…сначала только так было…не нравилось, понимаешь? Но… — юноша запинается, прикусывая губу, — Когда засыпаю…забыва…забываюсь порой, кажется, что это даже…как-то…это…ну…привыкаю, это плохо. Мне всегда стыдно, — признания продолжают течь неостановимым потоком, — Очень стыдно, я себя таким…грязным чувствую…всегда…ненавижу почти…тебя ненавижу, но это понятно, но и…ик…себя тоже…что позволяю все это…и что…мне приятно… — и без того пунцовые от опьянения щеки заливает краской, — это…ик…кака…какая-то особая форма жестокости, когда ты…ну, ласков бываешь порой…особенно унизительно… — голос становится все тиши и тише, — я знаю, ты специально…знаешь, что боль мне было бы легче терпеть… Кощей эту спутанную и сбивчивую речь слушает молча, внимательно, лишь продолжая медленно пропускать сквозь когти пшеничное золото. — А я все рв…равно ведь…м-мерзко поступаю, — лицо юноши искажается в болезненной гримасе, — Делаю вид, что…что я твой…но не твой!!! Обманываю… — И что, хочешь сказать, тебя мучает совесть за собственное лицемерие? — Бессмертный вновь не удерживается от искреннего смеха. В ответ Иван нахмуривается, мотая головой и пытаясь выскользнуть из-под касаний, к которым сам же и прильнул, но Кощей не отпускает, усмиряя юношу поглаживаниями. — Тихо-тихо… Не злись, свет мой. — Да…я слабым ведь оказался… — Иван вновь прикрывает глаза, утекая сквозь убаюкивающие касания в волосах, — Не смог выперт…вытерпеть боль конца…мне было стр-страшно… Я понял, что боюсь умм…умирать, понимаешь? Тогда…когда ты… — и Иван сворачивается клубочком, чувствуя как изнутри захлестывает сосущая тоска, и в этом порыве обхватывает руками колени мужчины, - Никак…никакой...ой…никакой я не герой…так, — голос все звучит ниже и глуше, — Милу спас…и все… «Глупый мальчишка», — мелькает в голове Бессмертного, и в этот момент и он ощущает в груди странно всколыхнувшееся чувство, и от того едва заметно нахмуривается. Будто кольнуло что-то в глубине, быстро, мимолетно, так, что отследить толком не успел. — Все боятся умирать. Только самонадеянные глупцы разглагольствуют о том, что не страшатся смерти, — снисходительно произносит Кощей, заправляя спутавшиеся и падающие на лицо локоны юноши за ухо. В ответ тело на его коленях расстроенно хмыкает, пожимая плечами. — А…а ты, ты боялся? — спустя несколько минут молчания, — Умирать? — Опасные вопросы задаешь, царевич, — усмехается Кощей. — А у кого еще спр-спрашивать такое?.. — Во всяком случае, смерть — это не самое страшное, что может случиться, — размыто отвечает Бессмертный. — Да?.. Быть может… — Иван разворачивает голову, бросая взгляд в лицо Кощея снизу-вверх, — Я так тебя ненавижу, — продолжает признаваться он, — Но ты единственный, с кем я могу поговорить…кроме слуг, что понимают мою речь и решаются перекинуться парой слов… а тут так темно…и холодно… — Холодно? Быть может, царевич хочет меха в подарок за красивые глазки? — насмешливо протягивает Бессмертный, поглаживая пылающую щеку кончиком когтя. В ответ Иван едва заметно улыбается самыми кончиками губ — улыбкой печальной и тоскливой, такой, которую почти не смеет показывать своему насмешливому и жестокому пленителю. — В…в…в другом смысле холодно, — он отводит взгляд в сторону, — Одиноко…вот тебе самому не одиноко в этом…ик…замке? Пустом…холодном… — Страх одиночества — удел слабых духом, — усмехается Бессмертный, убирая болтающую голову со своих колен и поднимаясь на ноги. — Ты…ничего ты не понимаешь…- фыркает Иван, сворачиваясь калачиком и натягивая на тело одеяло, — Не знаешь при.прр…привязанности…что такое любовь…конечно, не чувствуешь ничего…тебе не холодно… — он бубнит это себе под нос, но Кощей слышит вполне отчетливо. «Как всегда, самого низкого обо мне мнения», — хмыкает мужчина, покидая покои уже провалившегося в сон пленника, — «Чувства…сильно ли они ему помогли? Лишь завели темной тропой в тот самый холод и безнадегу». На следующее утро юношу ждет мучительное пробуждение — служанка почти с виноватым видом стоит над кроватью и бьет палочкой в медный диск. Не самый приятный способ проснуться и в обычное время, а уж с болезненными последствиями от неумеренного возлияния вина… «Ох…черт!..», — Иван, резко сев в кровати, хватается руками за голову. — Господин просил, — начинает мавка, вновь ударяя палочкой по диску, от чего по комнате раздается звонкий, низкий звук, порождающий боль в висках мучающегося от интенсивного похмелья царевича, — передать вам, — еще один удар, — пожелание приятного утра, — за ним следует следующий, — и чудесного дня, — и наконец последний, отдающийся особенно гадким гулом. — И ему того же, — поморщившись, сипит Иван осевшим горлом. «Вот скотина… Я как-то назвал его, не помню, как, но помню, что ему не понравилось, наверняка за это!», — вымученно кивнув служанке, он спускается с постели, сцепляя зубы — теперь по вискам бьет уже звон цепи на щиколотке, — «Черт, как же болит голова…». Тем не менее, в комнате стоит приготовленная слугами ванна, и со смешанным чувством признательности и злости, юноша стекает в нее. И разумеется, возможности этим вечером избежать очередной совместной трапезы с хозяином замка ему не предоставляют. — О, а вот и мой коварный соблазнитель, — растянув губы в предвкушающей усмешке сверкает глазами Бессмертный, едва тот показался в обеденной зале, — Как самочувствие? Иван на мгновение замирает, пытаясь понять, к чему это столь яркое приветствие. «Я…черт, я кажется говорил это? Или нет, помню плохо…», — натянув на лицо кривую улыбку, юноша молча садится на уготованное для него место, — «Не помню точно, что, но болтал без умолку…нет, надеюсь я не наговорил слишком много лишнего…» — На трезвую голову все еще считаешь меня красивым, свет мой? — ехидно продолжает Кощей. Иван, поджав губы, молча, с лицом максимально отстраненным придвигает к себе тарелку. Лишь зардевшиеся щеки выдают смущение. — Сегодня ты совсем не говорливый…- когти выразительно постукивают по подлокотнику, — Что же так? Юноша так же молча окидывает стол, уставленный тарелками и мисками со всем разнообразием еды, пока наконец не утыкается глазами в сидящего на другом краю Кощея. «Что бы я не ответил, будет хуже», — думает он, взяв в руки ложку, — «В любое слово вцепится и извертит, как ему удобно». — А, вижу наговорился… — широкая усмешка уст Темного Князя не покидает, — Хорошо, хорошо… Быть может, головушка буйная болит? Могу облегчить страдания, если вежливо попросишь. Рядом с юношей выразительно, явно намеренно поставили бутылки того самого злосчастного вина. Нахмурившись, Иван тянет руки к кувшину с водой. «Больше ни капли, ничего, никогда не выпью при нем», — твердо решает он, поднимая тяжелый взгляд на наблюдающего за ним Кощея. — Не стоит, я отлично себя чувствую, — улыбнувшись, отвечает он, наливая в свой бокал прозрачную жидкость. — Да? — хмыкает Бессмертный, провокационно постукивая когтями по серебряному блюду. Звук неприятный, скребущий, отдающийся в гудящей голове покалыванием в висках, но Иван едва ли позволяет себе поморщиться. — Лучше некуда, — лишь улыбается, широко и безмятежно, не позволяя своему собеседнику торжествовать в злорадстве до конца. Но ехидные реплики и ироничные ремарки приходится выслушивать весь вечер, и в целом, всю следующую неделю, а то и больше. Иван терпит мужественно, привычным образом вздернув подбородок и порой даже парируя. Только вот это оказывается далеко не самым тяжелым последствием его развязанного языка. «Значит, не считаешь себя моим, притворяешься…», — размышляет Князь Тьмы, в очередной раз входя в покои пленника, — «Думаешь, что не поддаешься по-настоящему… Что ж, быть может стоит немного сменить тактику?». Иван, обернувшись на скрип двери, поднимается с кресла, откладывая в сторону книгу. — Не спишь так поздно? — протягивает Кощей. «Время здесь…сливается в сплошное безвременье», — думает Иван, лишь пожимая плечами. И хотя с барского плеча Темного Князя ему было позволено пользоваться библиотекой, ходить по многим частям замка, в том числе и в птичник, дни плена тянулись как вязкая смола, в которой юноша ощущал себя утопающей мухой. «Его упрямство и отрицание удивительно, но на все можно подобрать управу», — думает Кощей, сбрасывая с плеч шелковый халат и утягивая юношу на кровать. Тот в ответ разве что едва заметно вздыхает — все же, человек так или иначе привыкает ко всему, и смотрит на мужчину спокойно, с неким выжиданием — прикажет оголиться или пожелает раздеть своими холодными руками? Захочет взять властно, деловито и цепко ухватит за запястье, поставив в нужную для себя позу, или начнет игру, в которой юноша будет вынужден, подчиняясь притворно мягким приказам действовать сам? Зависит лишь от настроения Бессмертного, как и степень того, насколько жестко он разойдется. Хотя чрезмерной боли Кощей своему пленнику больше не причинял, в царапинах и укусах едва ли себе отказывал, впрочем, не забывая залечивать их после. — Твое лицо не выглядит шибко довольным, — усмехнулся он однажды, проводя рукой над покрасневшей и заалевшей кожей, — Что, больше нравится когда больно? «Боль лучше бы напоминала о том, как все обстоит на самом деле», — думал тогда Иван. И сейчас он отчетливо видел в лиловых, нечеловеческих глазах размышление. И вместе с тонкой, едва заметной не то усмешкой, не то почти улыбкой на губах это размышление ему совсем не нравится. «Холодно ему значит… И что бы могло согреть тебя, а, царевич?», — размышлял тем временем Кощей, проскальзывая самым кончиком пальца по плечу юноши, стягивая вниз невесомую шелковую рубаху, — «Если страсти недостаточно, быть может… Нежность?..», — на долю секунду меж надломанных бровей залегает морщинка, — «Я и сам забыл, каково это. Возможно, будет достаточно забавно вспомнить». Коготь движется медленно, едва надавливая и порождая в теле дрожь. «Не к добру», — сглотнув, думает Иван, поворачивая голову и наблюдая за движением серой ладони. Хотя Кощей едва ли позволял ему избегать плотского удовольствия, со всем мастерством опытного любовника доводил и водил по грани, заставляя содрогаться в продирающем до костей наслаждении, такая плавность была совсем непривычна. И сам Иван в надежде переиграть хозяина замка все больше раскрывал свои чувственные возможности — но то всегда был оголтелый нырок в безрассудную страсть, дикую, порой перетекающую в почти животную. Алые и черные простыни стали полем битвы, на котором ни один из противников другого не щадил и не молил о милосердии. «Точно не к добру», — в горле пересыхает, когда когтистая рука ложится на подбородок, разворачивая к себе. И не резко, выразительно и сильно сжав до тонких царапин, а плавно и мягко. А после Кощей медленно опускается ниже, целуя его — иначе чем раньше, не властно и повелительно, напористо и горячо, а медленно, сначала почти что невесомо проскальзывая кончиком языка по губам, едва ощутимо надавливая кончиком клыка. От этого Ивана почти подбрасывает на кровати — напряженное, вытянувшееся в струну тело становится словно еще чувствительнее. В страсти и похоти легко потеряться, забыться, остаться только телом, а эта мягкая, скользящая нежность буквально вытачивала душу. «Ненавижу», — с тяжелым, отягощенным чувство в груди думает Иван, когда после этого медленного, до дрожи чувственного и плавного поцелуя, Бессмертный так же мягко спускается на шею, запуская длань в кудри и прижимая к себе ближе. «Сердце у него колотится как у испуганного воробушка», — с удовлетворением резюмирует Кощей, отстраняясь, — «Сегодня поиграю с тобой немного иначе», — мужчина проводит руками по оголенной коже, оставляя тонкий след щекочущего касания. Затем легко забрасывает себе на плечо изящную щиколотку, притянув узкие бедра ближе. Шелк кожи скользит по шелку простыней — и ничто не может удержать Ивана от падения в эту бездну. Сегодня оно будет медленным, очень медленным. И пока эти руки и губы скользят уничтожающе плавно и осторожно, лиловые глаза сверкают тем самым демоническим блеском — и юноша ощущает каждую секунду происходящего пыткой особой мучительности. «Не…не надо так», — рвется с губ, но он знает, что мольба будет бесполезной, и только усилит рвение Бессмертного. Поцелуем касаются косточки на щиколотке, лаская ладонями бедра. Ивану кажется, что сейчас когти надавят привычным образом, оставив борозду, и от этого ожидания все ощущается острее и чувствительней. Губы спускаются по лодыжке, голени, касаются колена, двигаются по бедру. Сдавленно выдохнув, юноша запрокидывает голову, поймав себя на том, что дышать не то тяжело, не то страшно. Кощей же, и без того прекрасно изучивший это молодое и чуткое к ласкам тело, находит новые места и точки, которые не отзывались раньше. Нежная кожа под коленкой — провести кончиком языка, собрать судорогу с подрагивающих бедер. Выпирающая тазовая косточка — обычно он игриво прикусывал ее, заставляя Ивана подскочить на месте, а теперь накрывает поцелуем, одновременно мягко, едва надавливая, скользит кончиком когтя по паховой лини. Это срывает с уст юноши стон, который он моментально давит, прикусывая руку. «Нет, ну не так, это слишком…» — думает Иван, учащенно дыша и сгребая ладонями простынь. Ужасающая игра на контрасте — он привык к ласкам сильным, дерзким, распаляющим горячее и пылкое возбуждение, стыдящими своей похотливостью. То, что медленно и неотвратимо сейчас творит Кощей совсем иное- медленное и плавное, с отблеском ласки и нежности, которых юноша затаенно, краем сознания надеялся сберечь для кого-то другого. Мнилось ему, что это Князь Тьмы у него не отберет, хотя бы потому что не способен касаться так — утоляя не сколько свой голод, сколько играя на чужом теле как на тонком музыкальном инструменте. Не выбивая из него удовлетворение, а медленно раскачивая, разнеживая и размаривая томной негой. И для самого Бессмертного почти забытое, истлевшее чувство — когда подхватываешь тело под собой, прислушиваясь к реакции чутко и внимательно, сосредотачиваясь на другом, а не на собственном удовольствии. Поцелуи рассыпаются по животу, клыки поцарапывают соски — не кусаясь и не вгрызаясь, заставляя Ивана давить хриплые выдохи. — Расслабься, свет мой, — лиловые глаза оказываются напротив, Кощей обхватывает пылающее лицо ладонями, запечатлев на губах очередной поцелуй — влажный, томный. Не пожирающий кусками, а медленно истончающий по крошке. Юноша отвечает, ибо не может не ответить, и когда на его возбужденную плоть ложатся холодные руки, а его ладонь решительно, но мягко Кощей опускает к своему члену, он покорно подхватывает ласки, подстраиваясь под этот медленный, изнемогающий темп. Ужасно близко, кожа к коже, лицом к лицу, переплетаясь ногами, почти не разрывая поцелуев, это та грань интимности, за которую холодные когти еще не утягивали своего пленника. И потому тот едва сдерживает сдавленные полувсхлипы- полустоны, когда холодные руки спускаются ниже, к едва разведенным бедрам, лаская его неторопливо, совсем не торопясь овладевать полностью. Пронзает это куда хуже и глубже, и Иван упирается лбом в острую ключицу, скрывая пылающее, влажное лицо, сжимая пальцы на мощных плечах всякий раз, когда внутри касаются точки, заставляющей тело двигаться навстречу. «Такой нежный, чувствительный мальчик…», — внутренне усмехается Бессмертный, ощущая весьма яркий клубок ощущений, растекающейся в холодной груди. Сладострастное злорадство, триумф от еще одной найденной бреши в броне противника, и вместе с тем это и его самого будоражит не меньше, чем когда он захапистым движением сгребает золотые кудри в кулак. Эта нежная хрупкость, которую юноша не успел спрятать за поволокой пустой в сути чувств страсти, замкнуть в отстранённом выражении лица, манит с неотвратимой силой, хочется еще ближе, чтобы не развеялось в воздухе сладким дымом с послевкусием горечи, чтобы не упорхнуло мотыльком с хрупкими крыльями. Кощей смыкает их вместе лицом к лицу, усаживая на свои бедра сверху и поддерживая под острые лопатки, покуда разомлевший, пойманный и растопленный Иван обхватывает его спину перекрещенными лодыжками. Целует, целует бледные плечи, усыпанные созвездием веснушек, скользит языком вдоль ключиц до яремной ямы, накрывая ее губами, выцеловывая острый кадык, вплетает в волосы когти, прижимая к себе, лаская поцелуями рот, передавая сладость яда, травящего крепче всякой грубости и жестокости. Юношеские пальцы беспорядочно цепляются за плечи, и Иван прекрасно знает, что если проведет пальцами по шраму, рассекающему грудь мужчины, то не найдет под ним биение живого сердца. Только холод, и сегодня этот холод пробирается под самую его кожу пылким жаром, сбежать от которого невозможно. Доходя почти до пика собственного удовольствия вместо того, чтобы привычным образом излиться в юношу, оставляя еще одну унижающую метку принадлежности, подчеркивая право обладания, Бессмертный выходит из пленника, обхватывая их возбужденную плоть, сводя и перемешивая их удовлетворение в единое. Наслаждение не взрывается внутри раскатом грома, а словно накрывает мягкой, укутывающей волной, заглушая звуки, оставляя перед глазами только белую пелену, заставляя Ивана обмякнуть в держащих его руках, которые плавно опускают в подушки, даруя возможность отдышаться. И когти скользят по плечам и волосам, поглаживая и лаская, умножая сладкое послевкусие, губы пронзают поцелуями шею, клыки дразняще царапают, но не вгрызаются. — С твоей стороны ужасно наивно думать, что ты когда-либо сможешь быть свободен, — мазнув поцелуем по виску, Кощей шепчет это на ухо своему пленнику с самой жестокой интонацией из возможных в этой ситуации — снисходительно-мягко, почти ласково, так, как говорят порой с капризным, непонимающим сути вещей ребенком, — И чем раньше ты смиришься, тем лучше для тебя. «Никогда я не смирюсь», — думает Иван, прикрывая глаза и отворачиваясь в тот же миг, как Бессмертный выпускает его из кольца оплетающих рук. Тело ощущается ватным, совсем иное чувство по сравнению с уморенной усталостью, к которой он уже привык — словно долго тренировался с мечом, а после каждая мышца тянет и покалывает. Вся эта вереница поцелуев и касаний, которая сегодня обескураживающе-неожиданно упала на его голову, оставила Ивана с чувством тяжелого, стыдливого смятения. Он утыкается лицом в подушку, надеясь как можно скорее услышать хлопок двери. Но Кощей, кажется, никуда не торопится — набрасывает на плечи халат, проходит вглубь комнаты. — Подойди сюда, — раздаётся бархатный тон, окончательно лишающей надежды на то, что все уже закончилось. «Чего еще ему…», — с тоской думает Иван, поднимаясь из скомканных и испачканных простыней, — «Я сам начал играть в эти поддавки, но как же оказывается далеко он готов заходить…». Даже не надевает рубаху — собственная нагота давно утратила стыд, а сейчас он ощущает свое тело особенно отчужденным от себя, предавшим его еще сильнее, чем обычно. «Плетется, как на смерть», — внутренне хмыкает Бессмертный, наблюдая за тем, как юноша подходит к нему, опустив голову. — Встань к зеркалу, — приказывает Кощей, и протягивает руки к свертку, оставленному на столе при входе в комнату. В нем оказывается плащ — обитый мехом внутри и по вороту, из тяжелого и дорогого, алого, конечно, алого бархата, вышитого золотыми нитями и сверкающим камнями. Роскошь немыслимая даже в родном тереме, Князь Тьмы же с легкостью опускает ее на плечи своему пленнику так, словно может выдать еще десятки и сотни подобных и даже бровью не повести. — Надеюсь, свет мой, — когтистые руки оплетают, укутывая в плащ и прижимая к себе, губы касаются шеи мягким поцелуем, — Ты достаточно согрет, чтобы тебе не было холодно сегодня, — и пока темный шепот льет эти ранящие тончайшими стрелами слова, лиловые глаза неотрывно смотрят за реакцией царевича в зеркале. Иван почти удерживает лицо — лишь уголок губы предательски вздрагивает. Он вверил в руки врага оружие, и тот воспользовался им, нет ничего удивительного. — Благодарю, — ровным тоном роняет он, не отводя взгляда от отражения Бессмертного, умудряясь даже внести в голос отчетливо притворную покорность, — Прекрасное изделие. Не слишком ли для пленника? Кощей в ответ усмехается, прекрасно осознавая, насколько гордому царевичу претит все происходящее. И вместо ответа подхватывает юношу за подбородок, разворачивая лицом к себе и накрывая алые, припухшие от ласк и касаний губы поцелуем, а Иван едва ли отвечает на него. — Для тебя становится слишком? — и Бессмертный, не скрывая тонкой, одновременно ироничной и глубокой улыбки на устах, касается лба пленника поцелуем, и от этого дрожь по телу бежит хуже, чем от удара плетью, — Потому что мне в самый раз. Прекрасным пташкам — прекрасное обрамление. Несколько секунд длится противостояние взглядов, в котором Кощей с удовлетворением улавливает сложную, глубокую эмоцию, которую Иван скрыть не в силах. Хорошо замаскированное отчаяние, смешанное с отлично подавленной злостью? Быть может, не такой уж плохой путь к смирению, если царевичу так уж хочется идти длинной дорожкой. После Кощей мягкой тенью выскальзывает из покоев, оставив пленника в его неизменном одиночестве. Казалось бы, первым порывом Ивана должно быть желание сбросить с себя ненавистный, давящий хуже металлических колодок, плащ. Но словно даже на это нет сил, настолько сильно звенит в груди глухая пустота отчаяния. Она осталась на коже липкой ядовитой пленкой, старательно нанесенной на каждый участок тела холодными и до тошноты ласковыми сегодня руками. Глубоко выдохнув, юноша спустя пару минут-таки дергает плечами, стремясь скинуть с себя подарок. Плащ опускается под ноги мягкостью меха, что ощущается хуже впивающихся под кожу игл. По телу бегут мурашки, становится зябко, вопреки тому, что в камине разожжен огонь, а каменные полы чудным образом теплы. «Ты не сломаешься», — с тоской думает Иван, медленно оседая на колени всматриваясь в собственное отражение, сглатывая ком, что норовит встать поперек горла, — «Ты просто не можешь». Шея, ключица, грудь почти не покрыты ало-фиолетовыми пятнами, так, несколько небольших покраснений там и тут. И царапины не сияют саднящими полосами, нет глубоких окружностей укусов. Сегодня Князь Тьмы оставил его тело почти лишенным карты своего алчного обладания. Только ощущает себя запятнанным Иван куда, куда сильнее чем обычно. «Ничего у него не выйдет, ни так, ни иначе», — он упирается лбом в холодную зеркальную поверхность, — «Я не…», — ладони до бела сжимают золотую раму зеркала, — «Я не дам ему подмять меня под себя по-настоящему, костьми лягу, но не дам», — думает юноша, пока в руки впивается причудливая золотая резьба, — «И настанет день, когда я покину это место. Обязательно…». Поднявшись на ноги, Иван подходит к окну, с тоской вглядываясь в тягучую, полнолунную ночь. Кощей же следует по коридорам замка с удовлетворенной, спокойной улыбкой на губах. «В этом определенно что-то есть», — усмехается Бессмертный, — «Есть разные способы ненавидеть и сегодня разыгрался один из самых притягательно-забавных». В кончиках пальцах еще чувствовалось тепло чужого тела, и сознание с легкостью воскрешало образ разомлевшего, наполненного чувственностью юноши. И особенно лицо — влажно блестящие топазовые глаза, приоткрытый в истоме рот, сведенные к переносице брови. Едва уловимая картина, когда маски сползают, раненное и наслаждающееся смешивается в одно — эту уязвимость хотелось притянуть к себе еще ближе, не дав юношеской браваде и снова сомкнуться и закрыть горящее сердце и пылающую душу от ледяных рук. «Это выражение лица определенно стоит увидеть снова», — думает мужчина, не замечая, как насмешливая улыбка на его губах становится шире, выражая на толику больше, чем удовлетворенное злорадство от победы в очередной битве.