All eyes on me

С рассвета до сумрак, здесь тесно и гвалт,

Волшебство разбивается, метание кувалд.

Лица довольные, радостны дети,

По полу, в трюке, бьются здесь плети.

Запах попкорна, хлëсткие руки,

Акробаты устали давно от поруки.

Ловкие руки, фокусы, трюки,

Публика не разбежится от скуки.

Цирковые искусства — кровь наша и плоть.

Прошу же, помилуй, мою душу Господь.

Всем мы отдаëмся: душою и телом,

И жизнь на арене уж стала

уделом.

Яркие блики софитов в глазах, гомон толпы, учащенный пульс, до рвоты противная легкость в животе. Казалось бы, все это происходит раз за разом, такой реакции в этой заезженной цепочке явно не место, но мышцы настойчиво продолжают треморно сокращаться, а под язычком предательски сосёт получше Венесуэльских проституток. В горле прочно засел тяжёлый ком. Хотел ли здесь находится Рюноскэ? Помилуйте, вопрос глупый. Юноша отдал бы многое, наверное даже все, что у него есть, чтобы оказаться в другом месте, в другое время, и, желательно, в другом теле. — "Зачем я здесь?" — риторический вопрос. — прошептал Акутагава себе под нос, выходя из темноты кулис на самый центр импровизированной сценической площадки. Не смотря на явную быстроту и скорость оформления, шатер их "цирка на колесах", выглядел более чем хорошо. Парень даже смело назвал бы это все чем-то прекрасным и будоражащим, будь он ребенком в партере: с любящими родителями и попкорном в руках. Хотя светлое будущее, как у этого самого ребенка, ему тоже не казалось лишним. Резкий взмах рукой, и из алого хаори с черным, восхищающим взгляд узором, вылетело два белых голубка, закружившихся в пируэте над головами восторженных зрителей. "Как можно столь просто удивить народ такими обычными вещами? ", — этот вопрос упорно не выходит из головы бедного артиста уже который год, но разбиваясь о смазанные, но явно довольные лица зрителей так и не находя ответа. Шаг вправо. Одарить яркой улыбкой милых дам в местах для богачей, подмигнуть юной девушке в первых рядах. Плавными и отточенными движениями изящных пальцев показать сначала один отработанный трюк, затем второй. Рутина, сплошная косность, что продолжает удивлять людей. От этого тошнило еще сильнее. Нет, от этого хотелось конкретно проблеваться, проснуться на утро с похмелья и осознать что это был всего-то кошмар, а не твоя жизнь. К сожалению, каждое утро начиналось с головной боли от недосыпа, а не от бурно проведённой ночи. Жалость-то какая. А ведь действительно жалость. Громкая музыка оркестра била по ушам, отдавала вибрациями по всему телу, поглощала целиком и полностью. Для кого-то она значила веселье, радость, волшебство. А для Рюноске и всей труппы, состоящей из детей и подростоков, это был цикличный, личный ад. За спиной у молодого человека происходит настоящее шоу: гибкие акробаты свершают немыслимые трюки в воздухе, под самым куполом, отважные дрессировщики заставляют самых грозных хищников выполнять всевозможные команды, клоуны старательно веселят публику. Каждый на этой сцене получает свою порцию искреннего восторга детей, радостных криков и громких ритмичных оваций. Все работает слаженно, четко, будто старый дорогой граммофон хозяина этого цирка. Шестеренки крутятся, пластинки вместе с ней, колебания идут в мембрану, звук раздается по всей комнате. Акутагава Рюноске же в рамках этого манежа был тем, кто менял пластинки и настраивал игру. Этот ещё совсем юный паренëк, уже успел прослыть на всю Англию как самый ловкий фокусник за всю историю старой страны. Именно он раз за разом открывал представления, находился на сцене во время каждого номера, одаривая зрителей своей приятной улыбкой и бархатным, подобным Берландиере голосом. Это выступление должно было быть совершенно обычным, ничего не должно было произойти. Заезженная пластинка должна была прокрутится еще раз, остаться приятной мелодией в памяти, создать новые нейронные связи и со временем забыться. Вероятно именно на это и надеялись посетители сегодняшнего шоу, хотя Акутагава поставил бы свое хаори на то, что никто из них даже не задумывался о различных исходах обычного представления известного цирка. До события, что вот-вот определенно перевернет его жизнь из рутины, или закрепит ее кандалы еще крепче на худощавых лодыжках, оставались считанные секунды. Три. Глубокий вдох, и напряжение всего тела. Два. Задорный взгляд на публику, ком из горла резко упал к бабочкам в желудок, определенно предавив пару крылатых. Один. Закрыть глаза. Приготовиться. Открыть глаза. Сказать привет, началу конца, попутно пробормотав под нос, но так, чтобы услышала рядом стоящая труппа: "Я не хочу ни порядка, ни хаоса. Я наконец молчу — театральная пауза." Дверь шатра резко отлетает куда-то в сторону. Рюноске искренне надеется, что на этой стадии еще никто не пострадал.