Море волнуется раз

— Хуйня ваше море, — Юра смотрит на золотой берег скучающим взглядом, следит за детьми издали, не решаясь приблизиться к границе суши и окунуться в воду теплую. Старается детей не потерять из виду средь толпы густой, что словно паразиты кишит и живет единым организмом. Соленый воздух бьёт в нос, попадая в легкие — и его рвать тянет от этого запаха: пот и соль морская смешались в едином коктейле, разгоняемом ветром по берегу вместе с поднявшимся песком и прямо в лицо. Костя держит над Юрой белый зонт, скрывая его от глаз людских в тени — зонт держит только над ним, а сам под палящим солнцем стоит, обливаясь потом от жары. Юре непривычно от одежды легкой и светлой, непривычно с того, что черного нет на нем ничего, а без черной одежды и болезненно белая кожа не выглядит настолько устрашающе. Ему бы закурить, да Костя сигареты отобрал, выкинув куда-то, а сил идти за новой пачкой — нет больше, и вряд ли когда появится. Ему остается лишь скучающим взглядом озираться на гладь морскую, даже за детьми не следит — успел потерять их средь единого организма. Он закрывает глаза, пытаясь огородиться от звуков посторонних и услышать только море, но не выходит: гомон людских разговоров, их крики и пронзительный визг чаек невдалеке — слух раздражают, скрипя по ушам как пенопласт по стеклу, а море так и не слышно за этой стеной. Костя ныне смотрит на него только обеспокоенно: не вступает в споры, не ругается, не смеётся рядом с ним, не ворчит на его высказывания — ничего больше этого нет, есть лишь беспокойство и печаль отягощающая вязкая, и взгляд смотрящий точно в душу, пронзающий насквозь тоской монохромной и безмолвной, в которой утонули разговоры. Смотрит как на побитую собаку, при виде которой сердце сжимается непроизвольно, а на глазах слезы наворачиваются от безысходности и невозможности забрать с собой. Этот взгляд злит Юру только пуще, до скрипа зубов, до сжатых кулаков и попыток успокоить себя на счёт «раз-два-три». Раздражает до зуда отношение к себе как к фарфоровой кукле, с которой только пыль и сдувай аккуратно, бесит до немого крика, так никогда и несказанного: «Кость, заебал меня живого хоронить, я блять ещё жив», — сказать не может, слова в горле застревают, стоит увидеть глаза Уралова, и противнее становится от собственной беспомощности и никчемности. Костя над ним широкой тенью стоит, словно ограждая от мира всего, стоит не шелохнувшись, как гвардейцы Англии на страже королевы. Взгляд в упор, чужое присутствие — всё это не даёт мыслить свободно и легко, собрать все в кучу и успокоиться в одиночестве. — Бля, да пиздуй ты в море уже, господи, зонтик я и сам подержать могу. — Точно держать будешь? — Костя его словам не верит, голову едва в сомнениях наклоняет, не доверяет, будто не Юра перед ним стоит, а некто посторонний и чужой. Он смеется вяло и наигранно, в попытке перевернуть все в шутку: — Ну, раз мне с этой пидароснёй врач сказал ходить, то блять буду терпеть. Зонт едва качнулся от порыва ветра, крики людей и чаек скрывали за собой шум разбивающихся о песчаный берег волн, — Юре зонт передают с нехотя, будто в этой трости точно динамит, что рванет в любую секунду. Костя уходит медленно, то и дело оборачиваясь, как герой мелодрам в свете фонарей и под дождём, сливается с единым живым организмом, поглощенный без остатка и растворившийся как в кислоте. Юра зонт держит над головой, скрываясь от палящих солнечных лучей, прикрыв глаза, вдыхая омерзительный запах соли и пота, стоявший всюду насыщенный ароматом одеколона — прислушивается внимательней, разделяя звуки из какофонии. «Сколько уже?» — Костя к нему подходит твердой походкой, держа бумаги, которые он забыл запрятать как можно дальше. Документы о поставленном диагнозе, мозолят глаза и нервы, заставляя вскипать как чайник, то было тайнойб которую никто узнать не должен был — особенно Костя, с его приторным и удушающим беспокойством. «Полгода точно есть», — говорит неохотно, взгляд отводя, мнется как школьник на ковре директора, без возможности подобрать слова. Косте всё просто не объяснить, Косте не объяснить так, чтобы он тему эту не поднимал больше никогда, забыв раз и на всегда, закрыв глаза на его состояние, продолжая жить, как и тогда. То должно было остаться тайной безмолвной до конца дней его. «Ты хоть в больницы ходишь? Таблетки принимаешь? На терапию?» — Костя перечисляет всё с задумчивым видом, в уставшее лицо Юры смотрит, а он головой качает — сил нет произносить, что таблетки он не пьёт, а по врачам не ходит, что свыкся уже с мыслью о кончине скорой. Не говорит, что врач ему пить, курить, есть еду различную запретил, а он наплевал, продолжая жить, словно ничего и не было, будто это не он копыта откинет вот-вот. Костя говорит тихо: «Ты же умрешь скоро», — его голос бесцветный, блеклый, познавший трагедию мира всего в доли секунды. Юра смеётся отчего-то, не то от самих этих слов, не то от действий собственных — он сказать ему хочет: «Да мне не нужно беспокойство твоё, сдохну-сдохну — похоронят», — да вот только не может, смотря в опечаленные глаза друга, в которых словно мир взорвался, и вспоминает, что сам не горевал из-за болезни — только о детях подумал, не зная как он сможет оставить их одних в этом мире. «Всё нормально будет, Костян», — он врёт с улыбкой на лице, пряча за ней усталость и бессилие, накрывшее его с ног до головы, сковавшая движения цепями стальными, не выпуская из хватки собственной. Порыв ветра пускает в глаза песок, вырывая из холодных воспоминаний недавнего пошлого, вывернутый на изнанку зонт трясется, готовый вот-вот сорваться из его рук и улететь. Он кашляет, отхаркивая легкие в ладонь, окрашивая бледную кожу в темно-красный цвет — вытирает о шорты светлые, не заботясь, что пятна видны будут. — Пап! — к нему дочь подбегает, с мороженным в руках, светиться вся словно солнце, улыбаясь во весь рот, с парой-тройкой отсутствующих молочных зубов, — А ты почему с нами купаться не идешь? Она говорит присвистывая, будто пародируя шум морских волн, бьющихся о береговую линию, смотрит внимательно на зонт, спрашивая осторожно: «Пап, а тебе зачем зонт?» — Юра в лице теряется, не зная, что и сказать ей — правду бы не смог, разбивая детские мечты. — Да так, Катюш, думал дождь пойдёт, — отговорка звучит слабой, но она не переспрашивает, пропустив мимо ушей, переключив внимание на нечто иное, но чувствует он на себе взгляд тяжелый и неверующий — Сережа молчит, но слышит в этой тишине ответ язвительный, обнажающий истину простую. Проложенные тротуары устремляются прямо до дороги, не сплетаются меж собой в лабиринт запутанный, вызывающий головокружение — Катя рядом рассказывает нечто радостно, размахивая руками как птенец вылупившийся, точно щебеча что-то, Юра слова её мимо ушей пропускает, не в силах сконцентрироваться на чем-то одном. Его голова тяжелой для плеч слишком стала, гудит, разбиваясь вновь и вновь от нахлынувшей неожиданно боли, что как волна, ударяющая со всей ей присущей мощью по берегу. В глазах темно становится, он глаза жмурит пару секунд, едва стоя на земле, чувствуя, что вот-вот она из-под ног пропасть может. — Пап! — Катя перепуганная кричит, он шатается, раскрывая глаза резко — его за плечо Костя держит, не давая упасть на землю плашмя, а он смеётся тихо, дочь пытаясь успокоиться: «Перегрелся, не переживай, Кать». В её огромных черных глазах, точно мир отражается, плывущий медленно и нерасторопно, Серёжа, ушедший вперед, на крик сестры оборачивается, смотря недоуменно, ожидая, когда к нему ближе подойдут. Юра голову дочери треплет, говоря тихое вымученное: «Всё в порядке», — то крепкой хватки Кости отмахивается как от грязи, чувствуя, как кошки внутри скребут от всего. Его словам никто не верит — Костя в глаза не смотрит никому, Серёжа мимо пропускает всё, а Катя пожирает взглядом, пытаясь выведать правду. «Всё хорошо», — повторяет он сам про себя, забывая на мгновение о болезни, о детях, о липком обеспокоенном взгляде Кости, точно удушающем и топящем в топи болота. Руки едва заметно дрожат, Юра прячет их в карманах просторных шорт, сгоняя тяжесть на душе вместе с глубоким вдохом. *** Молния белой линией разрезала темное небо по полам, ударяя по машине, сигнализация которой орёт на всю улицу, гудящим писком, будя всех вокруг; дождь в окна бьёт с новой силой, готовый окна выхлестать и проникнуть внутрь комнаты вместе с порывом холодного ветра. Гром ударяет по ушам, предвещая вспышку молнии — Катя под одеялом прячется, затыкая уши, Серёжа рядом на кровати сидит, телефон заряжая. — Серый, а ну зарядку вырубай, убьет нахуй, — Юра цокает, заваливаясь устало на продавленное обшарпанное кресло, ноги не держат совершенно, не желая касаться паркетного пола. Серёжа смотрит долго, но зарядку выключает. Пробурчав тихое: «Вообще-то, оно так не работает». Очередной раскат грома отдаётся мелкой дрожью по коже, пробуждает неприятные чувства заглушая стук собственного сердца, ударяя по голове тупым тяжелым предметом. Он щурится не произвольно от боли в висках, отдающейся по всему телу мурашками по коже. — Па-ап, а гроза скоро закончится? — Катя едва выглядывает из-под одеяла, так и закрыв уши, заглушая всякий посторонний шум. Юра плечами пожимает, смотря в окна, за которым ветви зеленого шиповника бьются в стекло вместе с крупными каплями дождя. «Наверное скоро», — слова его звучат неуверенно и робко, обрываемые очередным глухим раскатом грома. Катя подпрыгивает от неожиданности, спрыгивая с кровати и в пару шагов оказываясь возле кресла на коленях у отца — она вся трясется как лист на ветру, хватаясь за отцовскую футболку, как за спасательный круг в море. Яркий отблеск молнии сияет в окне, вырисовывая причудливые тени от ветвей кустов на стене темно-серым, причудливо длинной и большой выглядит тень Серёжи, сидящего на кровати, нисколько не обратившего внимание на грозу. Серёжа по сравнению с Катей взрослым кажется: отдалился от отца, не лезет обниматься как раньше в детстве, отмахивается каждый раз, противясь любых нравоучений. Юра вздыхает тяжко, глядя то на него, то на дочь, мысли каждый раз причаливают к одному и тому же вопросу: «Что будет с ними, когда я умру?» — вопрос этот не озвученным остается, но он задаёт его себе ежедневно, боясь неопределенности судьб детских и четкого своего конца маячащего совсем близко. — Надеюсь завтра будет хорошая погода, — Катя говорит совсем тихо, боясь перебить грохот дождя, — Я хотела ракушек насобирать. — Конечно будет, дочь, — Юра по голове её треплет, переплетая волосы, глаза сами закрываются от тяжести век и убаюкивающей серости, поглотившей номер целиком. *** Солнце, скрывшееся за серыми тучами, едва пробивалось лучами сквозь серое полотно, нежно касаясь моря, золотя волны, с огромной силой бьющиеся о берег. Редкие люди рассосались по пляжу, теперь тут и дышится легче, нет единого одного организма, переваривающем каждого, оказавшегося внутри плотной и густой толпы. Юра шагает по береговой линии уверенно, оставляя на мокром песке следы сандалий, волны приятно бьют по щиколотке, смывая оставленные следы, унося с собой в пучину моря вместе с мокрым песком. Костя плетется позади, держа зонт наготове, как панацею от всего: от болезни, от дождя и урагана. Морской запах будоражит воспоминания и мысли неприятные, усилия ощущение всего, тут свежо, но от взгляда Кости душно становится в одно мгновение, будто кислород отбирают точным ударом под дых — он смотрит на Юру как на мертвеца, как на пациента, и стерлась грань их отношений, Юра понять не может — друг он ему или лечащий врач, вечно присутствующий на неотложке скорой помощи. — Кость, ты правда заебал, — он поворачивается на пятках, вдыхая полной грудью, над морем чайки кричат, предвещая бурю, они вслушиваются в их протяжный визг. Юра смотрит точно в глаза, а Костя взгляд отводит снова, боясь сам себе признаться, что делает не так, — Ты надоел меня хоронить. — Я не хороню, просто, — он мямлит, обезоруженный словами, ударившими прямо в сердце, задевая по больному. Юра у Кости из рук зонт вырывает, выбрасывая его в воду как можно дальше, только бы не видеть его больше и глаза не мозолил, но Костя за зонтом бежит. От этого всего улыбка на губах расцветает, со срывающимся истеричным смешном — Костя по колено в воде зонт ищет, Юра стоит на берегу, омываемый последними закатными лучами и солью, ударяющей запахом в нос. От этого всего смешно до боли, до кашля с кровью, выхаркивания легких в белесую ладонь. — Кость, скажи, вот че ты так обо мне печешься? — Костя молчит, всё так же стоя в море с найденным промокшим белым зонтом, на который грязь осела моментально, он не шевелится, кажется, что не дышит даже. Вокруг никого, только волнующееся море, в преддверии бури, чайки, поющие тоскливую песню и последние лучи солнца этого дня. — Потому что люблю, понимаешь? — слова эти не трогают нисколько, проходят мимо ушей вместе с шумом волн, они так и стоят, не приблизившись и не отдалившись. Юра песок мокрый в руку берет, сжимая в рыхлый комок, бросая точно в Костино плечо — комок рассыпается от прикосновения, но остается грязью на коже. Юра не говорит, словно откусив язык, бросает песок в море, что возвращается к его ногам мокрой кашей, прилипая к ногам. «Ещё полгода назад бы тебя послал нахуй, а сейчас мне так похуй, Кость, знаешь?» — его голос сорвется вот-вот на крик, в попытке перекричать весь мир вокруг себя. — У меня дети одни останутся, — вялый бросок песка, недо летевший до Кости, растворившийся в воде, — мне умирать скоро, и я даже без понятия, как им сказать это. Костя кивает молча, вслушиваясь в каждое слово. — Я умирать не хочу, Кость, но я знаю, что по-другому никак, с раком не живут. — Но можно уйти в ремиссию. — И долго я блять в этой ремиссии пробуду? — он кричит, перебивая волнующееся море и собственное сердце, готовое выпрыгнуть из груди и затеряться на дне морском. Дышать всё тяжелее и тяжелее, на груди будто груз в несколько тонн положили, руки обессиленные упали, болтаясь как веревки бельевые, качаемые сильным ветром. — Юра, — у Кости голос дрожит, будто заревет сейчас, словно это он узнал, что ему жить осталось всего ничего, и сердце у Юры почти замирает от такого тона, не в силах что-либо сделать, — Я думал так будет лучше. — Нихуя не лучше, — правда поражающая и с разящая на повал, Костя подходит медленно, держа промокший потяжелевший зонт. «Прости», — шепчет едва слышимо, боясь признать неправоту собственную. Солнце скрылось за тучами, изморозь брызнула на их лица, смывая разговор последний как слой пыли у дороги. Юра разворачивается на пятках, пиная волну легко, шарит по карманам в старой привычке найти сигареты: «Я жив, Кость, поэтому такую мину строй на похоронах моих, а я жив ещё», — слова его звучат твердо, отрезающие любые сомнения в собственном несуществовании. — Пошли уже, пиздюки заждались наверное, — улыбается привычно, и нет в улыбке этой истерики прошлой, Костя отвечает улыбкой робкой и дрожащей, отвечая коротко: «Пошли».