Абсолют

      Она была её Абсолютом. Тем рыже-огненным, увитым вензелями веснушек чудом, которое было ей предначертано в день появления на свет, но тогда, годы и годы назад, никто ещё этого не знал. Но знала Захарра — пребывающая в душном и глубоком омуте, который назывался одиночеством, она ждала свою звездочку, своего василькового огнежара, свою пламенную рыжую волчицу. Только с Василисой, едва встретившись с ней и пожав её руку, подумала Захарра, я почувствовала себя на своем месте, как ястреб в небе. Василиса Огнева — даже звучит по-родному и привычно, как дыхание. Только все это оказалось ложным знамением.       Они встретились, чтобы разойтись. Они живы, чтобы быть с кем-то другим, но не с друг другом. Захарра осознала это, когда покинула Василису, ни разу не обернувшись на её удаляющийся на горизонте дом на отшибе, и лишь сейчас эта ужасающая мысль прошибла, заменив собой плоть и кровь. Захарра чувствовала, что сердце у неё в самом деле разорвано и не бьется, чувствовала в этом всем мерзкую правильность, предрешенность. Как нельзя вытащить целый лес из радиуса пожара, как нельзя заменить цвет облаков с белого на черный, невозможно было избежать, изменить это: их с Василисой время прошло, и отныне они, в силу многих факторов, по разные стороны баррикад.       А может, нужно было быть настойчивее? Терпеливее? Решительнее? Хоть что-нибудь из этого спасло бы их с Васькой? Верно, нет, ведь не Захарра принимала решение, а Василиса — Захарра приняла другое, побочное, родившееся из обстоятельства. И теперь она здесь: сидит у костра, наигрывает на укулеле, при этом редко занимаясь даже на гитаре: то, простите, стезя её многообразованного, во всем лучшего брата, царствие ему небесное. И вот она здесь, играет людям, с которыми познакомилась не так давно, единственное, что по-настоящему знала, и причиняющее боль. Песня переносила её в тот период, когда у них с Василисой все было хорошо, и они не подозревали, что до конца им осталось не так уж и много.       Это был напряженный Новый Год — с крупной ссорой, застрявшим в груди осколком боли, уже тогда недвусмысленно намекающим на то, чем могут закончиться эти десять лет дружбы (и любви Захарры). Судьбоносным решениям, прощальным письмом и исчезновением посреди ночи. Тогда Захарра, отпраздновав вместе с незаинтересованной Василисой её День Рождения, покинула свою волчицу. Ведь этого Василиса и желала: мы друг другу уже никто, но спасибо, что была рядом, дорогая подруга, спасибо за проебанные — а иначе не скажешь! — годы со мной. Ты мог быть сколько угодно внимательным, ты мог любить тихо и незаметно, зная, что разбитой судьбой Василисе, бывает, нужны покой и одиночество. И ты попадал впросак. Видимо, потому что ты — это ты, и все тут. Не играет роли, как ты любил, сколько ты любил, не играет роли ничего.       Человеку стала не нужна ваша дружба. Не нужен ты. Не нужны ваши символы, лучшие ваши дни, ваши прозвища и ваши достижения. Не потому что человек засранец — хотя Василиса с её манией убивать и всем тем, что успела натворить, далеко не лучшая из людей. Просто так выпали карты. И ты можешь винить её, ненавидеть, жалеть себя, но с прошествием времени приходишь к пониманию, что единственный виновник здесь — само Время.       Захарра оглядела друзей. Её взгляд остановился на седовласом мужчине с прояснившимся грустным взглядом широко раскрытых глаз на старческом худом лице. Они кивнули друг другу — дочь, которой у него никогда не было, — и отец, которого у неё никогда не было, но которого она представляла себе и желала, одна, маленькая и несчастная пленница Змиулана. И заиграла новую песню. Медленно, с расстановкой. Ей казалось, она не знала её, но после того, как девушка до неё спела «Я хочу быть с тобой» — она её вспомнила, точно эта ранее спрятанная песня всегда находилась в кармашке на груди.

Как писала Каренина в письме к Мерелин: «Колеса любви расплющат нас в блин»…

      И продолжила, быстро, яростно, энергично заработав пальцами и невероятно ловко, стремительно, но плавно, выбрасывая слова, как стрелы, которые должны были стать идеально к друг другу подходящими лоскутами ковра.

Под колесами любви, это знала Ева, это знал Адам — Колеса любви едут прямо по нам И на каждой спине виден след колеи Мы ложимся как хворост под колеса любви

      И ей вспомнилось, когда она это пела, что Василиса в принципе не любила Наутилус Помпилиус, впрочем, как и сама Захарра. Одна была влюблена в «Немного Нервно» и «Мельницу», другая тащилась от «Эпидемии» и прекрасно ориентировалась в текстах песен «Короля и Шута». Каждой нравилось свое, но среди сотен песен всегда выделялись «Колеса» Бутусова, ведь они никогда их не слушали, они их пели, цитировали, вспоминали, потому что по Захарре эти колеса, колеса тяжелые, металлические, забитые шипами в самом деле проехались. Нет, даже хуже — её на них намотало, как Чингисхана и Гитлера.

Под колесами любви Под колесами любви Под колесами любви!

      Итак, Василиса была её Абсолютом. Она была больше прозвучавших всех до этого песен: больше «Если у вас нету тети», той самой песни спетой Василисой в их самый трудный Новый Год, больше «Я хочу быть с тобой», больше самой любимой песни Захарры, «Пустошь Смауга», больше самой любимой песни самой Василисы. Она была больше этой луны в небе и веснушек перламутровых звезд. И её нет — она ушла в свое соло, искать нечто новое, более ей ценное и нужное (убивать, Захи, она пошла убивать, и ты с ней уже схлестнулась в бою, и она без жалости причинила тебе боль). Итак, последняя ниточка, соединявшая Захарру с прошлой жизнью, где были Орден Дружбы, брат, надежды на прекрасное далеко, полное света завтрашнего дня, оборвалась — и Захарра полетела в пропасть настоящего будущего, темного, беспросветного…       Или же нет?

Утром и вечером, ночью и днем По дороге с работы, по пути в гастроном Если ты не тормоз, если ты не облом Держи хвост пистолетом, а грудь держи колесом

      Дело шло ко второму куплету, и лишь тогда Захарра осмелилась открыть глаза. И она увидела рядом с собой самых разных людей, и все смотрели на неё, как зачарованные: путники из разных миров, волею судеб оказавшиеся в этом смертельно опасном, как острие ножа у горла, мире. Им так всем были нужны веселье, понимание, что они ловили каждое пропетое слово. Захарра, которая была такой же путницей, которая покинула Осталу и Эфлару ради спасения Василисы Огневой (и не только её), понимала их как нельзя лучше, ибо она также слушала, как пели они, и она впитывала их песни, как губка.       Были они. Они, эти чудесные ребята, способные и хорошо пошутить, и отдать жизнь за товарища в критический момент. Они также, как она, потеряли смысл жить и обрели там, где не ожидали, в друг друге. Возможно, поэтому Захарра успела их полюбить. Пусть они сначала относились к ней с недоверием, пусть они все встретились при страннейших обстоятельствах… ведь это они сейчас с ней, а не Василиса? Последние из Ордена Дружбы были разъединены, ведь того хотела Василиса, та Василиса, что говорила о своем безоговорочном доверии к Захарре и крепкой дружбе, которая перенесет и огонь, и зимнюю бурю, и морской шквал.       Но это осознание не облегчало боль утраты. Напротив, оно расширяло края незаживающей раны, и от того Захарра закричала.       Призрак брата стоял напротив неё, и языки пламени лизали его лицо, на котором застыли мертвые полупрозрачные темные очи. Он смотрел на неё, слушал песенный вопль — он, Фэш Драгоций, чья пролитая кровь впиталась в потерявшийся СреброКлюч. Возможно, он единственный понимал, что Захарра молит о помощи. Он понимал даже то, чего сестра не смогла бы признать из гордости — Захарра молила о помощи Василису, чтобы она услышала её и примчалась спасти её, человека в стократ хуже неё самой.

Под колесами любви, это знали Христос, Ленин и Магомет — Колеса любви едут прямо на свет Чингисхан и Гитлер купались в крови Но их тоже намотало на колеса любви Под колесами любви Под колесами любви Под колесами любви Под колесами Утром и вечером, ночью и днем По дороге с работы, по пути в гастроном Если ты не кондуктор, если ты не рулевой Тебя догонят колеса, и ты уже никакой!

      Она и вправду была никакой, когда поняла, что влюбилась в Василису. Нет, она не испугалась. Кости её обмякли, вся Захарра обессилила от могущества чувства, которое приятной легкой болью разлилось по её телу, и она просто повалилась на кровать, сладостно вздыхая. Вот как она впервые поняла, что любит Василису Огневу — глядя в потолок и купаясь в любви, в ощущении весны в груди, в знании: «Кажется, я влюблена». Возможно, то же самое ощущал Фэш? А возможно, не ощущал. Он просил рисовать для него Василису, но ни разу в своей жизни не сказал: «Она мне нравится» или «Я люблю её». Ещё будучи горячной, когда любовь прямо раскрывалась внутри, заполняла все её мысли, разнося на кусочки её мозг, как ураган домик из Канзаса, Захарра ревновала и злилась с мыслью: «Наверное, он занимается всякими непотребствами». Но он ничего не делал. Он смотрел на эти портреты своими навеки заледеневшими глазами и все.       Почему она вспомнила об этом сейчас? Черт знает.       Фэш стал подходить. Медленно, но неумолимо, как несся на айсберг утопленный в черной атлантической ночи самый большой лайнер двадцатого века. А она думала лишь об одном: что их время истекло, их Ордена больше нет, их двоих больше нет. Абсолют пропал. Брат погиб. Предназначение рассыпалось в руках. Собственный дядя сперва попытался сделать из неё шлюху, а потом сам предпринял попытку надругаться над ней. Любовь больше не наделяла силами, она причиняла боль. Её часовая стрела шалит, барахлит, точно двигатель. Сны — обруч, рубиново-серебряный браслет, камни в котором — янтарии с самыми тяжелыми воспоминаниями.       Он сел перед ней, играющей, как заведенная, как будто песня стала тем самым ураганом. Он улыбнулся — по-братски, тепло и любяще. Он был здесь, открой глаза, дотронься до него — и ощутишь мягкость его волос и жар крови под кожей. Но все это тоже было иллюзией: Захарра оказалась настолько одинока, что даже человек, которого она сильнее всего желала обнять, был бестелесным призраком.

Под колесами любви! Под колесами Утром и вечером, ночью и днем По дороге с работы, по пути в гастроном Если ты не кондуктор, если ты не рулевой Тебя догонят колеса, и ты уже никакой!

      Энергичный проигрыш. Ярость в груди, этот неугасаемый бит, распыляющийся от густого сильного потока крови, брызжущего из её распоротого красными крыльями Василисы Огневой сердца.

Если ты не тормоз, если ты не облом Держи хвост пистолетом, а грудь держи колесом!

      Фэш опустил глаза.       Последний аккорд — и всё. Наступила тишина, которую хоть острым лезвием режь — не порвется. И, забавно, ей сразу вспомнилось, что ещё можно спеть, ведь боль ещё не вся ушла, напротив, казалось, колеса любви не просто разломили ей хребет, но и ещё открыли самые настоящие Врата Ада, тот пресловутый омут, из которого чередой мелькающих в калейдоскопе отблесков тьмы через Захарру промчались все её страдания. Захотелось спеть, вырвать с корнем этот разрастающийся во все стороны пульсирующий комок. Нет, даже не спеть — закричать, чтобы сорвать горло и умереть на месте.       Гребанные «Колеса любви». Она их почти ненавидела, но любила, дорожила, а Василиса вряд ли помнила (да нет, точно не помнила, это же Василиса), что это их песня.       Она поняла, что плачет. Подняла голову. Все смотрели на неё. Внутри было тесно: в том плане, что, будь чувство материальным, оно бы разорвало грудь и выплеснулось со всем её содержанием ревущей черной рекой. Одной маленькой капельки хватило, чтобы разнести крепости, которые она столько времени — целые годы, — возводила вокруг своего неустойчивого рассудка. Одной маленькой капельки, мысли о Василисе Огневой, хватило, чтобы все это пошло прахом. Она сомкнула веки с дрожащими ресницами. Представила, как падает, и не только лицом в живо представшую перед ней дерьмовую лужу, но и с большой высоты, вдесятеро выше балкона, выходящего из её покоев из северной башни Змиулана, на бетон, ставший железным.       Фэш всё это время держал её за руку. Он, как и все собравшиеся, видел, как наполняются слезами её глаза, как Захарре Драгоций хочется умереть во мраке этой чернильной ночи. Его обыкновенно строгий взгляд и хмурое лицо давали силы не утонуть в потоке густой, как застывающий янтарь, и темной субстанции, будто само словосочетание «неразделенная любовь» приняло материальный облик и попыталось утопить Захарру. Она барахталась. Она жила. Все эти годы она старалась жить, убеждать себя в том, что все будет хорошо — и война кончится, и дядя помрет, и новая любовь найдется, и будет у них с этой любовью и свадьба, и дети, и все остальное. Но это было наглым враньем, ложью, которой она кормила себя, успокаивая боль и продлевая жизнь, лишенную смысла.       Пару ночей назад ей снилась Василиса. В нём были и Драголис, и пыльный старинный запах замка Змиулан, и сладость астрагоградских сладостей, и холод дерна, под которым исходил морозом чернозем. Захарра запомнила его столь ясно и четко, будто это случилось на самом деле, и она даже хотела поверить, что так и есть. Она хоронила брата, мать, безымянного и свою любимую луноптаху, и все это она делала тяжелой грязной лопатой, рукоять которой сдирала пересушенную кожу на ладонях — в подростковом возрасте девушка страдала от дерматита. Потом она каждый день приходила к их могилам, глубоко спрятанным в Драголисе, и окуналась в тихие ласкающие душу звуки лесной жизни: песни птиц, скрип ветвей и шелест листвы. И снова и снова, стоя у холмиков, покрывающихся первой травой, она думала, что там, под землей, куда лучше, нежели здесь. Там они мирно спят, слушая мелодии леса и бесконечного, всемогущего времени, там им тепло и чуток прохладно, в самый раз для отличного сна. Там они не чувствуют. А Захарра жива, и всего этого ей не дано. Но если она умрет — никто не посетит её могилу, не помечтает о ней и о том, чтобы лечь рядышком и закрыть глаза. Нет, когда она выроет себе могилу и ляжет в неё, никто её не зароет, никто к ней не придет. Не придет Василиса.       Только она пришла. Она вдруг оказалась в Драголисе, тихонько подкралась к ней, и они, не глядя друг на друга, заговорили. Они говорили о том, как проходит их жизнь, о любви, обо всем подряд — и в какой-то момент они встретились взглядами, и Захарра увидела в синем, как искра Алого Цветка, взгляде то самое чувство, которое всегда хотела там увидеть. Любовь. Чистая, сильная, светлая любовь, способная развеять тени и подарить силы идти дальше лишь от того, что ты кого-то любишь. Они прогулялись по лежавшей дальше леса вересковой пустоши, и Захарра рассказывала Василисе, какого ей было, насколько ужасна была боль, оставленная Огневой, и та внимательно слушала, своими холодными глазами смотря то на неё, то на пламенеющий горизонт. Затем, дойдя до врат крепостных стен Змиулана, Захарра обернулась попрощаться, и тут сильная рука притянула её к Василисе, и они поцеловались. Василиса была выше Захарры, строже, несомненно сильнее, и от того, что она прижала к себе её, загорелись тело и душа. Поцелуй её губ был жарким, страстным, и Захарра плавилась, как шоколад, под её мягкими губами и пальцами, зарывшимися в волосы. Она представляла себе, что в будущем, когда она не будет доставать до полки с продуктами, ей поможет Василиса и ещё посмеется с её низкого роста. Что Василиса, выбирая защитный эфер, который нанесет на себя перед боем, посоветуется с ней, более умелой часовщицей. Что они… поженятся?       Но потом Захарра проснулась.       И теперь она была здесь, и она пела «Под колесами любви» и видела дух своего погибшего брата, Фэша Драгоция.       Наступила гробовая тишина.       А потом — аплодисменты и улюлюканье. И в этом пронзительно громком мареве, желтом, как огонь, сильном, как крики людей, которых твоя песня тронула до глубины души, послышался голос мертвеца:       «Захарра…».       «Фэш… — она прошипела последнюю букву — как заскользила вниз по накренившемуся льду. А потом голос подорвался, и пелена слез заволокла весь мир. — Мне так… мне так плохо, брат».       «Я знаю, — он опустился перед ней на колено, протянул вперед руки и заключил сестру в свои объятия. Захарра не чувствовала ни его рук, ни теплоты щеки, жмущейся к её щеке, только ничего — все тот же ветер, все тот же едва греющий свет костра, все ту же слезинку, которая, щекоча, катилась вниз. Нужно быть дурой, полной, безоговорочной дурой, чтобы надеяться: Василиса Огнева полюбит тебя, и вы закружите друг друга в сказочном танце. Даже то, что ей это снится, делает её дурой. — Тише, не плачь. Я снова здесь. Все хорошо. Прости, что так долго не появлялся, но, судя по всему, мое появление было бы очень некстати, с учетом, сколько странной фигни у вас тут произошло…».       Захарра вспомнила последние события. Вспоминать их было мучительно.       «Я видела Ваську».       «И?».       «Она пыталась нас убить».       Фэш пожал плечами. Или она сама себе это придумала — его образ, его голос? Ведь раньше он звучал лишь в её голове, никогда не появляясь воочию со своими пышными темными волосами и ухмылочкой, которую так часто хотелось стереть точным ударом по лицу. Но мысль об этом забылась, как только Фэш нашелся с ответом, и он прозвучал в точности так, как бы и сказал её брат:       «Не то что бы её сложно понять, но это явно перебор. Темнота! Может, ну её, Захи? Мы уже ушли от неё в поисках нового будущего, так к чему ты продолжаешь цепляться за неё?».       Это Василиса её преследовала. Это Василиса шла за ней по пятам, намереваясь ударить своими ядовитыми ножами и раскрошить ей череп молотком. Это она всегда мелькала где-то неподалеку, словно следя, как же живется Захарре в том лучшем будущем. Быть может, она даже ревнует. Быть может, она злится, ведь её единственная подруга, давшая ей столько всего — по сути, новую версию неё тогдашней, напуганной девочки с Осталы, — ушла без истерик и мольб. Единственная подруга, которая нашла в себе единственное сильное — гордость. Гордость не цепляться за то, что не нужно Василисе Огневой, поправшей не только их дружбу, но и саму Жизнь в высшем её проявлении. Гордость стоять с высоко поднятой головой и без страха говорить «Я лесбиянка». Ведь это и бесило Василису, да? То, что Захарра лесбиянка и не скрывает этого. Настолько не скрывает, что однажды написала повесть о том, как две девочки, ужасно похожие на неё и Василису, оказались в волшебном, но полном опасностей мире — и одна другую полюбила.       Захарра вспомнила и об этом. Особенно острым, как бритва, её обнаженному сердцу показался всплывший в памяти момент пятилетней давности: она показывает Василисе эту историю и говорит, что хочет опубликовать её, несмотря на тотальную цензуру, но Василиса, словно поняв, что за девочки там путешествуют по чудесному миру, уперлась рогом. Нет, мол, перепиши, слишком прямо, слишком не так. Она стала давать советы, объяснять, почему любовной линии в детской истории места нет — она попросту лишняя. Хотя история была не детская. Она была о войне, о смертях друзей, о первых боевых шрамах. Там ещё была гей-пара, и её Василиса будто бы не заметила. Там была пара шуток о том, что главные героини могли бы стать парой, и на это она тоже не обратила внимания. Она увидела лишь одну сцену. Ту, где расставляются все точки над «i».       Ночью, спрятавшись в безмолвной темноте, дышалось свободно, а мысль плыла сама собой, я позволила себе наконец во всем разобраться. Сейчас я осторожно касалась своих смелых — смелых даже для меня, да, — мыслей о жизни, судьбе, апокалипсисе и дружбе, которая незаметно для меня трансформировалась во что-то иное. Я пыталась сказать себя прямо. Пыталась подумать об этом снова. Но меня выворачивало наизнанку. Будь у меня перо и бумага, я не смогла бы написать об этом. Только если закрою глаза, стисну зубы и наберусь храбрости, какой не наберется у всех людей моего мира.       Элен относилась ко мне, как к подруге: вздорной, глупой, местами мерзкой, и все-таки подруге. А я любила её, воображая, что есть вселенная, где мы и наши отношения в порядке. Я все ещё её лучшая подруга, и я не испытываю к ней ничего, кроме привязанности, какую друг испытывает к другу. Нет того совсем не дружеского света в груди, когда я вижу её — расстроенной, счастливой, полной надежды и абсолютно раздавленной.       Мне нравятся девушки, это я четко знала с прошлого года, но чувствовала, не понимая до конца природы тех чувств, ещё с детства. Я редко говорила с собой об этом, максимум, что позволяла себе — шутить, флиртовать без особых намерений и безуспешно искать человека, с которым я была бы готова встретить старость и самый свой большой страх — смерть. Люди приходили и уходили. Звезда оставалась всегда. Я взрослела. Осознавала себя. Затем случилась война. И я незаметно для себя полюбила Элен, самого бестолкового человека из всех мною встреченных. Она могла устать, стать раздражительной и грубой, ненавидеть весь мир, бесконечно плакать, строить из себя бесчувственного робота и делать вид, словно никакой Тинвэ не существует, но я любила её, любила, зная, что меня любят, но как девушка может любить свою самую лучшую подругу.       «Я люблю её. И я все испортила», — подумала я и заставила себя встать, опираясь на костыль, и направиться в чащу леса. Вешаться я не собиралась, хотя, разумеется, мысли об этом меня посещали: наложить на себя руки, как в самых убогих мелодрамах, и попросить небесного режиссёра пустить титры. Если я могу что-то исправить, я должна это сделать. Потому что Лунная Кошка так бы и поступила — храбро, как полагается любой из Рода Звезд.       Захарра сгорбилась. Тогда она согласилась, пошла на поводу — вычеркнула значительную часть себя. Потому что быть лесбиянкой и проявлять к кому либо свою любовь, оказывается, было неправильно.       «Порой мне кажется, что вся моя жизнь — это беготня по колесу, которое никогда не остановится. Я бегу за чем-то, но на деле это оно бежит за мной, а может, мы бежим за друг другом и не можем достать».       «Красиво сказано», — отметил Фэш.       Когда сломленная, желающая умереть Захарра открыла глаза, среброключник исчез. И Захарра осталась совсем одна под гром аплодисментов и радость друзей, но с пустым, обдуваемым сквозняком сердцем, в котором катастрофически не хватало Василисы Огневой.