Боль отражение искусства.

Боль отражение искусства.

Теперь Дазай не уверен, сказал ли Фёдор абсолютно всё, или утаил что-то, чтобы использовать позже...

      Чувство радости, грусти, любви, страха, печали, тоски. Сейчас, Дазай сидел и испытывал похожее чувство. Злость. Она переполняла его от и до, заполнила разум, и он еле сдерживал себя, чтобы не учинить какой-нибудь глупости, о которой позже точно будет жалеть. Вены на руках выпирают сильнее обычного, костяшки белеют, а дыхание уж слишком напряжённое. Что же вызвало в нем такой всплеск злости? Достоевский. А точнее спор с ним, и как можно было бы догадаться, спор выиграл именно Фёдор. Сам спор заключался в том, кто кого лучше знает. Осаму всегда считал, что среди карт есть лишь 4 туза, и все в его рукавах. Но в этот вечер он убедился в обратном, тузов больше с десяток, если не учитывать джокеры, которыми так же были наполнены рукава Достоевского. Когда Дазай стал перечислять привычки, глубокие черты характера, и всё в этом духе, он и подумать не мог, что его же незамысловатые действия, даже самые глупые движения тела будут обращены против него. Фёдор всё время анализировал его, каждую секунду, и это ему пригодилось. Осаму всегда считал, что он один способен досконально изучить человека. И даже это обернулось против него. Теперь Дазай не уверен, сказал ли Фёдор абсолютно всё, или утаил что-то, чтобы использовать позже... Достоевский стал в его глазах размытой фигурой, которую он, Осаму, не способен понять, объяснить, предугадать. Это безумно его бесило и очень даже пугало, ведь с этим человеком он находится в более чем близких отношениях. Думая ранее, что Осаму знает его, сейчас он удостоверился в том, что не знает ничего. А даже если что-то знает, более не уверен, что это правда. Чтобы не позволить Фёдору и дальше его читать, Дазай вышел с кухни и удалился в гостиную. Он сел на край дивана, устремив свой взгляд в телевизор. Сложив ногу на ногу, уперелся локтем в подлокотник. Правая ладонь Осаму ютилась на его щеке, подпирая голову, а левая на одной из ног. Обе руки сжимались, когда злость кипела в жилах ещё сильнее, иногда казалось, что одним не слабым движением он просто сломает себе челюсть, или же оторвёт клок кофейных волос. Вдруг зашёл Фёдор, он медленно прошел вдоль комнаты и сел в кресло напротив. Плавными движениями Достоевский раздвинул свои ноги на столько, сколько мог. Данным действием он почти открыто говорил: «Не сдерживай свою злость, выплесни её на мне, в нашей спальне, а главное с удовольствием». Но Осаму сидел, его злость кипела, он правда еле сдерживал себя, чтобы не вцепится в это бледное, худощавое тело напротив. Ведь он понимал, что даже в этот момент Фёдор читает его. Понимает почти полностью, а потому использует такой незамысловатый способ избавить Дазая от привычки держать все эмоции в себе. Он знает, чем это оборачивается, и совсем не хочет подобных последствий. Подобный вид расслабиться весьма привлекателен, но черт бы побрал умение Достоевского понимать желания. Осаму всегда был слаб перед видом чудесного тела напротив, оно слишком манило, привлекало. Осаму сидел и смотрел телевизор, боковым зрением пожирая тело Достоевского, он правда надеялся, что тот не выдержит и первым прекратит это. Но с каждой минутой сдерживать себя становилось сложнее. Кровь бегала по телу и разгоняла злость от возбуждения ещё сильнее чем раньше, и казалось на лице выступили вены, а где-то и капельки пота. Всё таки первым прекратить решил Дазай, он поднялся с дивана и подумал уйти прочь из комнаты. Шаг... второй... Осаму остановился, ведь услышал позади сладкий, провоцирующий, слегка сдавленный стон. И вот опять... Достоевский победил. Дазай в один миг оказался рядом, прижимаясь к бледному телу, что успело остыть без ласки. Фёдор же в свою очередь обхватил Осаму ногами, заставляя буквально вжаться в себя, будто бы согреваясь об тепло смугловатых рук. Губы Осаму уже ютились на обкусанных в кровь устах Достоевского, он слегка сжимал их в своих и целовал жадно, до боли. Твёрдный стояк в штанах упирался в худое фарфоровое тело, что было сковано одеждой. Сам Фёдор так же был возбуждён, то и дело двигая тазом, потираясь об член возлюбленного, заставляя его сильнее возбуждаться. Хотя казалось бы, куда сильнее? Холодная кровать быстро согрелась в недавно оказавшихся на ней телах. Простынь уже помялась от рук, что, то и дело сжимали её, а глухая тишина в комнате прервалась множеством хриплых стонов, шлепками, и скрипом. Достоевский отрывисто дышал, царапая спину Осаму, а тот правда вымещал свою злость на Достоевском, мучил тем, что не доводил до оргазма, дразнил. Входил глубже, надрачивал партнёру, но в ответственный момент останавливался или даже прикрывал большим пальцем уретру, тем самым причиняя даже боль. Фёдор извивался в его руках, кусал свои губы, пытался терпеть, но каждый раз возвращался к мольбам и просьбам, чтобы ему позволили получить желанное. Каждый раз зря. Но Достоевскому, кажется, это только нравилось, он наслаждался процессом и каждым новым ударом, всей болью, которую причинял в этот момент Дазай. Теми укусами и синяками по всему телу, засосами даже на внутренней стороне бедра и на ягодицах. Особенно Осаму нравилось наносить сильные шлепки по заднице Фёдора, до красных следов от рук и болезненных вскриков с уже давно охрипшего горла. Осаму уснул лишь под утро, наконец оставив демона в покое. Достоевский чувствовал себя странно, он вроде и был рад, что в итоге всё обернулось ровно так, как он думал, но боль по телу была невероятной силы. Достоевский стоял обнаженный перед зеркалом в ванной. Всё его тело было покрыто синяками, ссадинами, даже лёгкими царапинами, засосами и укусами. Боль – искусство. Такого мнения придерживался Фёдор, и сейчас его тело было искусством. На его шее красовался синий след от рук, это главное украшение его фарфорового тела. Глаза цвета аметиста переметнулись на кровать и обкусанные губы расплылось в улыбке. Осаму никогда не догадается о том, что на самом деле задумал Достоевский.