Думаешь ты

Антон прожигал взглядом замок из своих рук. Выражение лица выглядело потерянным, а его сгорбленная спина говорила о том, что сейчас он напряжен. Нахождение в своей же комнате не доставляет никакого удовольствия. Она кажется какой-то чужой, даже, может, враждебной. Ужасно невзрачные стены, пространство слишком маленькое, полы неприлично скрипучие, матрац невозможно твердый, а стол со стулом вообще никуда не годятся и не вписываются. Все это давит на Антона, пробуждая желание просто уйти отсюда, ни о чем не раздумывая и не сожалея. Но есть одно но. Он не мог. Просто не мог. Ему будто на руки одели кандалы, которые не дают даже нормально сдвинуться с места, утяжеляя все тело. Идти на улицу в таком подвешенном состоянии не хотелось от слова совсем. Стрелка часов указывала на восемь утра. Антон не смыкал глаз с прошлого дня. В комнату проникали рассветные лучи, но с очень большим трудом. Окно было зашторено, но не до конца, из-за чего было видно хоть что-то. У Антона, вообще, не такое уж плохое зрение, но в тот момент он видел только темно-оранжевое месиво из предметов, а иногда на мир и вовсе будто был наложен черно-белый эффект. Сестра спит. Родители, слава богу, тоже. Это значит, что в ближайшие пару часов обойдется без ссор, драк и скандалов, а Антону не придется делать вид перед Олей, будто все хорошо. Хотя бы утро выдается относительно спокойным. Слышно раздражающий щебет птиц, который гулом проносится по всему дому с плохой звукоизоляцией, создавая ощущение, будто эти птицы поют прямо Антону в уши. Легко им, птицам этим. Целыми днями ничего не делают, только летают, свысока смотря на людей и их низменные проблемы. Они не умеют лгать, не умеют оскорблять, приносить и получать душевную боль, хорошо им живется. У людей все устроено слишком сложно. Нельзя уж сказать, о чем конкретно Антон думал следующие минут пятнадцать. Он сам толком не знает. Можно только подвести итог о том, что если он будет продолжать разлагаться на своей кровати, то лучше ему не станет точно. И все-таки нашлось то, ради чего Антону пришлось собрать себя по кусочкам и заставить спуститься вниз. Он нащупал свои очки на столе, и был очень рад тому, что теперь мир приобрел четкие очертания, и он смог увидеть, что лампа с подставкой для карандашей — действительно два разных объекта. От чрезмерно долгого лежания на одном месте кружилась голова, Антона достаточно сильно шатало, когда он спускался по лестнице. Он счел, что так даже интереснее. К тому моменту, когда он подошел к телефону, перед глазами все перестало плыть, и до него, кажется, дошло, что он собрался делать. Это так глупо! Сейчас полдевятого утра, на дворе лето и каникулы, а все адекватные люди, то есть явно не Антон, спят. Он еще ничего не сделал, но чувство вины уже аккуратно прожигает в нем дыру. Он посмотрел на свои руки. Слишком длинные пальцы, слишком бледный оттенок кожи и слишком сильная дрожь в них. Одним резким движением эти руки врезались в деревянную тумбу, которая пошатнулась от силы удара. Нога зашлась в нервном тике. Он такое рахло. Вдохнув побольше воздуха в свои легкие, будто это как-то может помочь, он нервно начал набирать цифры, выжженные в его памяти, настолько въевшиеся, что если бы Антона разбудили посреди ночи, то он назовет этот номер без единой ошибки. В итоге ввел неверно несколько раз из-за невнимательности, рассеянности, бесповоротного тупизма и клинического идиотизма. Первый гудок. Тревожно сведенные к переносице брови и бегающий взгляд. Второй гудок. Лазер, прожигающий в нем чувство вины усилил свою мощь раз в сто. Третий гудок. Пересчитывание своих пальцев по хрусту костяшек. Четвертый гудок. Хриплое, сонное и прокуренное: — Алло? Глаза Антона расширились, он, кажется, уже не ожидал ответа, поэтому на несколько секунд растерялся. — Привет. Приходи, пожалуйста. Пару мгновений ощущались как пару часов. — Бля, понял. — трубку повесили. Антон еще с минуту держал телефон возле уха, словно надеялся, что кто-то еще что-нибудь скажет. Он потерянно вернул телефон на место. Оборачиваясь, он думал о том, что все резко встало на свои места. Солнечные лучи теперь кажутся не такими яркими и мерзкими, коридор собственного дома показался правильнее, чем был до этого, а все еще слышный щебет птиц не раздражал так сильно. Антон знал и прекрасно понимал, что все это никуда не делось, но в его груди поселилось сладостное ожидание, затмевающее все, что он испытывал до этого. Поистине хорошо сбежал от себя. (Но это еще не понял.) На его лице расплылась нежная улыбка, а взгляд устремился в блаженное никуда. Он не прожигал дыру в стене, не заклинал учебник ударить по нему со всей силы, не проклинал дерево за окном и даже не закрыл глаза. Антон просто запрокинул голову назад, облокачиваясь на стену, и думал не о том, какой он плохой-неуклюжий-странный-ужасный, а о Роме. О том, что он скоро придет. И эта мысль утешала. Даже думать о том, что что-то пойдет не так нельзя. Звонок в дверь поступил гораздо раньше ожидаемого. Прошло где-то минут двадцать, не больше. Антон резко отскочил от стены, пробегая босыми ногами по холодному полу. Руки снова пробила мелкая дрожь, а напряжение внутри росло. От чего непонятно. Дверь казалась слишком тяжелой для обычной двери, но Антон все-таки с ней справился. Перед ним стоял Рома. Живой, из крови и плоти. Прямо перед Антоном. Что-то внутри начало ликовать. Рома, в свою очередь, выглядел достаточно по-домашнему. Растянутая и тонкая футболка, а остальная одежда — синие спортивные штаны вместе с легкой олимпийкой. Антон заметил, что Рома, вообще-то, тоже рассматривает его. Из-за этого пришлось пробежаться глазами по своему внешнему виду. Он был одет почти также, как и Рома. Но почему-то свой вид воспринимался до жути нелепо, а оппонента наоборот — гармонично и красиво. Рома уже раскрыл было рот, чтобы что-то сказать, но Антон прервал его громким «Т-с-с-с!..», жестом приглашая подняться в комнату. Уже там Антон уселся на стул, потому что от кровати хотелось блевать, предварительно раскрыв шторы, чтобы в комнату проникало больше света. Рома же по-хозяйски закинул ноги на кровать, садясь в позу лотоса. Теперь, когда в помещении сидел Рома, оно не выглядело враждебным или каким-то не таким. Все стало так, как положено, как оно должно быть. Он своим присутствием оживлял это сгнившее пространство, которое заполнили глупые мысли Антона. Все будто цвело рядом с ним, а самому Антону становилось легче находиться в этом доме. Он невольно заулыбался. — Ну, — начал Рома своим еще не проснувшимся голосом, — че звал? — Да ничего, просто так. Рома вопросительно выгнул бровь, как бы прося отвечать честно. — Мне стало одиноко и грустно. — Антон склонил голову набок. — А с хуя ли? Спать бы лег обратно. Или, — Рома пронзительно поглядел на Антона, вряд ли бы он смог разглядеть его раскрасневшиеся глаза, так как сидел против света, но это не помогло избежать попадания прямо в цель, — блять. Ты еще не ложился, что ли? Антон виновато поджал губы. — И почему же? Теперь Антон окончательно поник, закидывая голову назад, лишь бы не смотреть в глаза Роме. Послышались шаги по направлению к Антону. Свет из окна загораживал Рома, который из-за такой позиции будто светился. И выглядело это очень правдоподобно. — Антон, почему? Он обратно переместил свою голову в нормальное положение. Внутри просыпалось раздражение. — Эй, умник, это, вообще-то, не первый раз, когда ты подобные выкрутасы вытворяешь. — молчание в ответ. Рома еще несколько раз сказал что-то в таком духе, но Антон успешно отворачивался и всеми силами игнорировал слова друга. В итоге Рома не выдержал, и обхватил лицо Антона своими холодными руками, поворачивая к себе лицом. Тот не стал сопротивляться. Рома сделал это так бережно, едва, но все же касаясь кожи Антона, будто он хрустальный, и в любой момент может рассыпаться. Внутри Антона будто что-то ожило и умерло одновременно. Касание это, пусть и холодными руками, ощущалось слишком горячим и странным, потому что Рома смог в полной мере почувствовать, какими впалыми стали щеки Антона, ибо, все-таки, взгляд со стороны не дает полное понимание этого. — Я тебя, блять, спрашиваю, что такое, Петров? Когда Антон почувствовал, что к его глазам подступает влага, он вскочил со стула, удаляясь в сторону. — Почему это тебя вообще волнует?! — вспылил он, размахивая руками. Взгляд Ромы посуровел, но в его выражении появилось глубинное понимание того, что сейчас чувствует Антон. — Потому что ты мой друг, и твоя судьба мне небезразлична. — эти слова были произнесены так, что сомневаться в их правдивости нельзя от слова совсем. В них Рома, кажется, вложил душу, открыл самое сокровенное, что в нем было. — Тебе не понравится то, что я скажу. — Антон почти начал задыхаться, но удалось сохранить ровный тон. — По-хуй. Вообще. — немного помолчав, он добавил: — Мне намного больше не понравится, если ты не скажешь ничего. — Рома звучал абсолютно серьезно. Антон уже злился на то, что Рома пытается из него достать какое-то признание. Это признание — одна из самых грязных и отвратительных вещей, которые он может сказать, и он это понимал. Вся раздраженность вдруг собрала Антона по кускам, и он, еле не срываясь на крик, начал размеренным тоном свою триаду: — Ну раз ты уверен, то я скажу. Знаешь, в чем проблема? Да в том, что я ненавижу себя, блять! Проклинаю каждое слово и действие, которое сказал или сделал, ненавижу эти, сука, гребаные окуляры, свою худощавость, мне стыдно за все, что я делаю в течении дня! Конечно, мне легко вмазать придурку, который будет говорить обо мне какую-то хуйню, но шутка в чем! В том, что я смотрю со стороны на эту же хуйню, и начинаю загоняться, понимая, что несмотря на то, что я типа «защитил свое достоинство», оно упало еще больше! Я не тряпка, но я точно не самый смелый и уверенный, как ты! Да меня даже в семье не замечают! У родителей что ни день, то новые разборки, а мне перед сестрой еще стоять и клоунадить, корча из себя брата года! Вот, что, блять, такое! — Антон тяжело дышал, ощущая, как по его щекам текут слезы, но он не обращал на них внимание. Он чувствовал себя так паршиво, что единственное, на что еще бы хватило сил — это выкинуться в ближайшее окно. Ситуация — катастрофа. Теперь Рома в курсе того, насколько Антон, на самом деле, ничтожен, и ничего с этим не поделать. Он внутренне уже приготовился к тому, что Рома уйдет и больше с ним вообще не заговорит. Но все оказалось не так. Рома смотрел на него с какой-то печалью в глазах, но при этом сохранял серьезное и нечитаемое выражение лица. А потом залез на кровать. — Иди сюда. Антон такого вообще не ожидал. Его брови выгнулись, а глаза отражали явное непонимание происходящего. Он застыл на месте. — Иди сюда, говорю. — тон Ромы был требовательным, но в нем сквозила странная… нежность? Антон сел напротив Ромы, смотря прямо в его глаза. — Антон, ты — не то, что о тебе говорят, дурень. Чтобы я больше такой хуйни от тебя не слышал, ты понял? Антон сохранял то же выражение лица. — Слушай сюда. Обо мне тоже много чего говорят, и намного пиздецовее, чем о тебе. Но мне плевать на это. Кто я там? Наркоман? Долбоеб? Вот скажи, ты считаешь меня кретином? — Нет. — Почему? — Потому что… ну… я тебя знаю. — Именно, Антош. Я тоже тебя знаю, и все, что ты мне тут наплел — такая блевотная хуйня, что я даже, блять, не могу подобрать слов. Вот, еще раз, кто меня знает и любит? — Ну, я. — Именно, Антош. Запоминай и бери с меня пример: мне важно только то, что думаешь ты. На других мне поебать, потому что они ничего обо мне не знают. И если какой-то мудак мне что-то скажет, то я не бегу в это слепо верить, как ты, идиот. — молчание. — Хорошо, повтори мои слова: мне важно только то, что думаешь ты. — Мне важно только то, что думаешь ты. — Так вот, я думаю, что ты — охуенный, бля, человек. И я щас сказанул это не из жалости, а потому что так и есть. Никогда даже мысли не допускал о тебе в том ключе. Эти слова должны были успокоить Антона, но он разрыдался еще больше, закрывая ладонями свое лицо. Его сердце делало минимум двести ударов в минуту, а в животе от слов Ромы что-то кувыркнулось несколько раз. Антон начал активно мотать головой, все больше заваливаясь вперед, но его остановил Рома, заключив в достаточно неловкие объятия. Рома не знал, что делают люди, когда их друг плачет навзрыд, но, кажется, неумелые поглаживания по спине немного спасали ситуацию. — И, блять, — тон Ромы полностью растерял всю прошлую серьезность, вместо этого став нежным. Возможно, что даже слишком нежным для него, — я серьезно, если еще раз услышу такое из твоих уст, то я бля раскумарю тебе ебало, ты слышишь? Он, походу, не слышал. В тот день в Антоне что-то сломалось, и сейчас, вспоминая об этом, он только смеется. Мне так давно плевать на всех этих долбоебов, что думают обо мне, будто я кретин, будто я наркоман, пусть думают, мне так похуй, мне важно только то, что думаешь ты, мне важно только то, что думаешь ты.