Метаморфоза

У Ичиго слишком острые зубы. Его ногти в какой-то момент стали намного крепче, чем положено людям, а теперь растут со скоростью тоже вне всяких норм, стремясь стать сравнимыми с лезвиями. Его слух усилился настолько, что он может слышать биение сердца своей младшей сестры, спящей на втором этаже их дома… и это при том, что он в трёх кварталах от него. Ичиго спиливает зубы напильником, игнорируя безумную боль в потревоженных нервах каждое утро, и весь день ходит в медицинской маске. Каждое проклятое утро он вырывает эти жуткие ногти щипцами, забинтовывая пальцы, отговариваясь порезами. Он постоянно ходит в наушниках, пытаясь сделать музыку в них как можно громче, чтобы заглушить посторонние шумы. И каждое новое утро он просыпается с куда более острыми зубами, крепкими ногтями, что в скором времени планируют деформировать его пальцы в когти, а его слух… даже заставив музыку оглушающе кричать, он всё равно способен услышать биение чужих сердец. Ичиго знает, что это не нормально, но списывает на особенности своего организма. Вряд ли есть ещё существо, подобное ему, никто не может с уверенностью предположить, как его тело должно развиваться. Вот только эти признаки уж слишком жуткие, особенно когда Куросаки замечает, как во время охоты за Пустыми стремится надеть на себя маску — и как можно дольше её не снимать. Об этом ему говорит Урью, скривившийся в ответ на оскал. — Куросаки, ты ничего не забыл? — Хм? — Аксессуар свой снять не хочешь? Пока Исида не сообщил ему об этом, он даже не заметил, что надел маску. Она и сама не стремилась рассыпаться на реяцу, как обычно, даже не ощущаясь на коже. И Куросаки не чувствует в себе желания её снимать. Когда он понимает это в первый раз, мысль так пугает его, что он едва не разбивает себе губы, ударив в маску, сдирая осколки с лица. Нет. Это адреналин. Или усталость. Ичиго не должен ощущать подобного… к сожалению, подобные мысли в скором времени выветриваются из его головы вместе со здравым смыслом. Зубы становятся острее, чем больше Ичиго пытается спилить их. Концы пальцев окончательно формируются в когти и начинают белеть с концов. Вырывать их уже бесполезно, проще отрубить себе ладонь, но он ещё не настолько сошёл с ума. Куросаки даже не думает сообщать кому-то о своём состоянии — он и сам видит, кем становится. Трудно не догадаться. Понимание просто разливается в его голове, нежно щекоча старые воспоминания, когда он проводит параллели. Особенно, когда еда ощущается на вкус, словно труха, как что-то точно безвкусное и крайне мерзкое. А вот существа, в которых много реяцу, отец или Урахара-сан, к примеру, выглядят просто невероятно… Аппетитно… Он украдкой облизывается, не обращая внимания насколько длинным стал язык. Он совсем не хочет ощущаться как что-то инородное, неправильное, совсем нет. Даже стало будто... удобнее? Слишком тяжело думать, когда так соблазнительно пахнут души с огромным количеством реяцу. И когда рядом так оглушительно-громко, почти раздражающе, стучит сердце, полное горячей, родной кровью. Ведь это сердце его... сестры. Ичиго хмурится на этой мысли. Если так ощущают себя Пустые, а они явно ощущают себя даже хуже, то он не мог винить их за то, как они стремятся сожрать шинигами или живых. Ичиго на постоянной основе носит медицинскую маску, находя в ней слабое утешение, бинтует пальцы, уплотняя у когтей ватой, формируя подобие пальцев, и старается говорить как можно меньше, постоянно объясняя свой вид плохим самочувствием. Его речь со временем замедляется, Куросаки постепенно перестаёт видеть в ней смысл, словно слова — это рудимент, и язык с глоткой нужны для… другого. Он знает, что многие попытаются помочь ему, когда узнают об этой проблеме. Никто не останется в стороне, когда его друг медленно, но верно трансформируется в Пустого. Но… Ичиго не хочется лечиться. Он думает, что если бы догадался о том, что с ним происходит в самом начале, то наверняка бы обратился за помощью. Сейчас уже поздно. Сейчас его сознание слишком поменялось, метаморфозы зашли слишком далеко. Его состояние перешло ту границу, когда Ичиго ещё был в здравом сознании. Он даже это понимает. Просто Куросаки не ощущает в себе желание возвращаться к нормальному состоянию. Ему банально интересно, куда это его приведёт. Ичиго всё ещё не ощущает ожидаемого им беспросветного голода — он ощущает всю еду гадкой на вкус, но всё же насытиться ею способен. Ладони уже полностью белые, пальцы длинные и оканчиваются острыми когтями. Кожа по ощущениям ближе к броне, чем человеческому покрову. Его ноги тоже начинают меняться. Скрывать становится труднее, и Куросаки, подчиняясь непонятному ему самому наваждению, уходит. Куда он идёт? Точно неизвестно. Просто уходит в ночь, отдаваясь новым инстинктам, игнорируя постоянный оглушающий его шум города, который внезапно пропадает. Его резко окружает абсолютная тишина, нарушаемая лишь тихим шелестом. Ичиго медленно открывает глаза, загорающиеся расплавленным золотом. Уэко-Мундо. Ичиго ощущает себя до странного… дома. Так спокойно. Мирно. Безмятежно. Совсем не как на грунте. Он идёт по песку, который нежно шелестит под ногами, словно приветствуя его. Песок будто поёт, и эта песнь успокаивает возбуждённое сознание, расслабляет его. Он не знает в какой момент на его лице сформировалась маска, но она ощущается скорее его лицом, чем-то, что снять невозможно, и Ичиго и не пытается. Всё хорошо. Так и должно быть. Голода всё ещё нет, хотя от воспоминаний о телах, что так пылали избытком реяцу… это его отец, Урахара-сан, Йоруичи-сан, его друзья, шинигами, от мыслей о них в пасти скапливается слюна. В уши резко взвинчивается посторонний в нежной симфонии пустыни звук, что напоминает неправильно сыгранную ноту, грубо ломающую всю композицию, убивая спокойствие и ощущение покоя. Ичиго морщится. В нём резко загорается желание… убрать этот шум. Он замечает других Пустых, что тоже собираются к источнику звука. Никто не сражается, все злятся, Ичиго ощущает их ярость, резонирующую со своей, за то, что посмели нарушить неслышимую песню песков. Редкое единодушие. На него смотрят с непониманием. Пустой — не Пустой, но маска есть, шинигами — не шинигами, но форма и зампакто висит на спине. Что за чудной зверёк! Ичиго не вмешивается, лишь смотрит издали. Он видит отряд шинигами, который окружают прибывающие Пустые, он знает, что они не выживут. Он думает, что они сами виноваты, они нарушили шёпот пустыни, вмешиваясь в него своим резким шумом. Ичиго стоит, пока кто-то не подталкивает его в спину — Пустой порыкивает недовольно, словно не понимая, чего этот странный минус не присоединяется к казни. Куросаки не в силах отказаться. Он в сюнпо… или это было уже сонидо? Он приближается к уже убитой группе. Остатки человеческой личности в нём рады от того, что ему не придётся никого убивать самому. Он ещё не готов к этому. Пустые поднимают головы, смотрят внимательно золотом зрачков, пристально вглядываясь в чёрную ткань одежд, но фыркают, и отворачиваются, распробовав реяцу. Тот же Пустой вновь толкает его, словно воспринимая странным, ущербным детёнышем, которому требуется помощь. Какой упёртый… Ичиго опускается на колени, Пустой поблизости рычит недовольно, но всё же двигается, уступая место рядом. Куросаки смотрит на тело шинигами перед собой, не совсем зная, что делать дальше. Слюна уже капает из его пасти, но он всё ещё ощущает слабое неприятие внутри. Пустые вокруг вгрызаются в плоть, порыкивают от удовольствия, облизываются, не пропуская и капли крови. Её запах витает вокруг, забивается в глотку, и туманит глаза Ичиго. Его пасть размыкается сама собой, обдавая плоть горячим дыханием, и клыки впиваются в неё. Ичиго сглатывает, ощущая, как раскалённая кровь течёт по его глотке внутрь, и прикрывает глаза от удовольствия, едва не мурча. Этот вкус трудно сравнить с чем-либо. Не сладко, не солёно, вкус, который Ичиго не смог бы описать, но как же… безумно вкусно… Он больше не останавливается. Когда Ичиго приходит в себя, тел уже не остаётся, лишь облизывающиеся Пустые, лениво валяющиеся кругом. Он сам ведёт длинным блестящим языком по рукам, собирая последние капли крови. Он чувствует себя как никогда сытым и счастливым. Приходит мысль, что в пустыне вновь тихо. Стоит уходить. Пустые расходятся, и Ичиго тоже уходит. Откуда-то он понимает, что оставшиеся будут драться, и что он пока что не хочет в этом участвовать. Пустой, что ранее толкал его, идёт следом. Может беспокоится за странного детёныша, что без его вмешательства наверняка бы остался голодным. Ичиго молча принимает это. Слова в пустыне кажутся излишними. Они нарушат симфонию песка, и вызовут мгновенную агрессию Пустых. Они не любят шум. Ичиго больше тоже терпеть не может шум. Поэтому они молчат и идут вперёд, без цели и без размышлений о конце пути. Ичиго не знает, сколько времени прошло. Он не замечает, когда его тело полностью покрывается белой бронёй, и одежда шинигами становится ненужной. Тишина не сводит с ума, она лишь позволяет вслушиваться в мелодию песка. Иногда он сражается, иногда убивает и жрёт. Голода Ичиго всё так же не ощущает. Странный он Пустой. Иногда он задаётся вопросом, ищут ли его. Иногда песок приносит издалека ответ, что да, ищут. Но не найдут. Вряд ли узнают. Так он думает, пока музыка песка резко не обрывается и наступает поистине абсолютная тишина. Ичиго застывает на месте, когда перед ним из сюнпо появляется кто-то знакомый. Айзен смотрит на него без тени улыбки, скользит взглядом по маске, броне, когтям, что Ичиго пытался когда-то вырвать, клыкам, что он пытался спилить. Он не издаёт шум, замечает Куросаки. Неудивительно, думает он, Айзен же был Владыкой в Уэко-Мундо, он знает, как Пустые ненавидят шум, издаваемый шинигами. А может... он и сам его не любит. Соске резко вздыхает, отчего Ичиго, привыкший к тишине, вздрагивает. — Ты достаточно погулял. Пора возвращаться домой. Если… — Айзен усмехается, но в его голосе нет веселья. — Ты всё ещё помнишь, где дом. Ичиго помнит. Но он не хочет возвращаться. Его Пустой-воспитатель нервно приближается, рычит, хотя его рык наполнен неконтролируемым страхом перед бывшим Владыкой. Айзен смотрит на него, чуть хмурясь. — Понятно. Хочешь остаться тут… Айзен понимает его без слов. Ичиго кажется, что они похожи, но Соске слишком цепляется за свою псевдо-человечность, а он отпустил её окончательно. Куросаки толкается лбом в чужое плечо, рыкнув признательно, словно благодаря за что-то, и вновь идёт вперёд. Соске смотрит ему вслед с заминкой. Ичиго откуда-то знает, что когда он сделает ещё несколько шагов, Айзен пойдёт следом. Потому что они оба не шинигами. Не люди. Но и не Пустые. Ичиго всё так же не ощущает голода, его тело слишком маленькое и слишком человекоподобное, его броня слишком крепкая, а слух во сто крат превосходит людской. Что он такое? Какая в принципе разница…