Острые лезвия

Мир, в который их занесло на этот раз, странный — впрочем, тоже можно сказать и про любой другой мир. На этой планете дома-человейники да пустота, иначе и не сказать. Люди здесь прячутся в бетонных коробках, прячутся друг от друга, выходят из них, чтобы спрятаться от самих себя. Каждый из них — будто маленькое воплощение Небытия, Кафка чувствует неясное родство с ними. Они одинокими тенями скользят по сырым улицам в нескончаемом дожде. По всему городу мелькают листовки с их лицами под огромными буквами «разыскиваются» со строкой поменьше «живыми или мертвыми» — скоро уже снимут, невиновны. Охота за стелларонами — как за драгоценными камнями, золотом, сокровищами — превращается в охоту за стеллароном одним, конкретным. Это один из пустых вечеров, без погонь и беспорядков, казалось бы. Судьба сделала свой ход, остается только ждать. Неизвестная планета, неизвестный город, неизвестный адрес. Квартира выглядит обжитой, наверное даже и хозяин есть, впрочем, это никого из них не волнует. Кафка задумчиво сверлит взглядом облезлый потолок, у ее ног верным псом чутко дремлет Блэйд. Волк рубится в игры в соседней комнате. Хотя, может, и хакает чего — слышно клацанье по клавиатуре да ругательства между. Не любит, когда кто-то стоит, сидит, находится в той же комнате над душой, бормочет на фоне, или того хуже — пытается построить с ней диалог. Кафка иногда пытается прямо из другой комнаты, исключительно с целью выбесить. — Никаких указаний от Элио, — как всегда лениво говорит Кафка, — знаешь, что это значит? Значит, что это никак не влияет на ход судьбы — в масштабах установленного плана, разумеется. Значит можно воротить что душе угодно. Правила говорят залечь на дно, не подниматься лишний раз, но правила в их команде не в почете. — Надо же, опять жажда скандалов, перестрелок и кровопролитий? — сонно бурчит Блэйд на ее коленях, — пустая трата времени. Чувствуется безмолвный смешок — что-то задумала. Два последовательных щелчка. Где же третий слот для выигрыша? Звук корежит слух, но Блэйд лишь ведет ухом — больше не реагирует как прежде. Лениво приоткрывает глаза и прослеживает за направлением прицела — снова колено. Кафка пользуется этим приемом слишком часто, сейчас просто играет. Заигрывает, если угодно. Потому что движение походит на легкое касание, нежели на серьезную угрозу. «Блэйди хороший мальчик, только иногда бывает непослушным» — легко смеется Кафка однажды. Он помнит первый свой эпизод упрямства, первая их совместная миссия. Не помнит что на него нашло, не знает. Казалось бы, встреча их — воля судьбы, а значит все, что происходит после — тоже. Ведь их команда подобрана идеально, срабатывает безупречно, в ней нет пробелов, нет лишнего. Это был совсем ребяческий бунт — он и сам не знает откуда в нем это взялось, пародия на волю собственную, на деле — пустое противодействие судьбе. Но прощупывает границы. Интересно что будет, если он просто ослушается. Не будет выполнять приказ перебить всех в этом зале. Понятия не имеет кто эти люди: может помеха, а может просто оказались не в то время и не в том месте. Кафка разворачивается на каблуках. Поджатые губы уголками вниз да поднятые брови изумлением, она делает пару шагов в его сторону. Находящиеся в зале затаивают дыхание. Щелкает селектором — переключение на одиночный огонь, уже успела припугнуть всех зрителей — целится ему в колено. Опасный прямой взгляд — агрессивным собакам, вроде как, нельзя смотреть в глаза, это лишь последний шанс на послушание. Взгляд Блэйда, напротив, почти безразличный. Она его пулевыми ранениями что ли собралась напугать? Женщина улыбается легко и невесомо, в глазах ее почти детское любопытство. Бах! Кто-то вскрикивает в страхе. Блэйд не успевает оскалиться в ответ, как пуля уже разрывает плоть, дробит кости. Кафка — чистое изумление, будто не больно то она и хотела стрелять, просто было интересно что произойдет дальше. Приятно увидеть боль на лице — в особенности на этом, услышать тихий скулеж в голосе, а после — рык. Улыбка, сама собой на лице, острым лезвием. Больно? Наверное. Наверное больно, потому что Блэйд чувствует, как закипает кровь, как она вся пропитывается ядом существования, прошибает его бешеной энергией, и он больше физически не может бездействовать, звереет. Мысль навязчивая, липкая, мигает маячком в голове посмотри посмотри посмотри разве не здорово этот меч подходит твоей ладони разве им не здорово сносить головы почувствуй прикоснись пролей кровь. Да, ранения его не страшат совсем, но вот зверь внутри жаден до крови чужой, но в первую очередь — его собственной. Он подчиняется мысли, опускает взгляд на меч, лежащий в руке приятным грузом. И чувствует, будто кровь из его жил разливается и по мечу тоже, словно он — его продолжение, часть его тела, а после, похолодевшая от металла, возвращается обратно в вены. И он бессознательно выполняет команду. После Кафка стирает кровь с его лба, скул, губ костяшками пальцев — больше просто размазывает. Кожа тянется за пальцами, на обессиленном лице ни капли сопротивления, ни крупицы сознания. Блэйд чувствует слишком многое — наверное, благодарность за вспышку азарта, а может — что-то неопределенное. Ведь существование разрушительной волной пронеслось по его телу, а чувствовать существование для него — вещь не из приятных. — Хороший мальчик, — сладостью после выполнение команды. Событие, которое глобально не поменяет судьбу, но которое должно произойти неизбежно. Петля аттрактора, детерминация будущим. Да, в их команде все страдают излишним фатализмом — профдеформация такая. После битв — бинты на предплечьях, потому что позволяет противнику ранить его, ранит себя сам, выпускает бурлящую кровь, что уже сама выплескивается через край. Только после нескольких раз Блэйд понимает, что пулевые ранения ему действительно не нравятся. Что есть разница. Ведь выстрелы из огнестрельного оружия такие отстраненные, бездушные, совершаются на расстоянии. Есть гораздо более лучшие способы причинения боли, хотя бы лезвием ножа. В идеале, конечно, голыми руками. К сожалению, или к счастью, руки Кафки без пистолетов в них не способны на насилие. Ныне раны не так глубоки, но все еще появляются новые, не заживают до конца старые. Зверь понемногу успокаивается, питается теперь звуком залпов, что разгоняют кровь. Одиночные выстрелы — теперь в небо — действуют как "на старт, внимание, марш", без боли, без ранений. И такое чувство, что вся эта дрессура от начала до конца — эксперимент, поставленный Кафкой, коэффициент полезного действия которого равен нулю. Теперь Блэйд, несмотря на усталость смертельную, решает подыграть. Неожиданно стекает с ее колен на пол, подставляется под прицел, прижимает дуло прямо ко лбу, смотрит снизу вверх. Интерес. Может, слабая надежда. В этой немой сцене за потолком слышится громкая перепалка, крики, битые вещи. За окном в серую ночь хлыщет ливень, надоедливо бьет по стальным отливам. Свет фар, свет разноцветных мигалок. Сирены, визг шин. Наверное, все эти дома построены именно таким образом с целью некоторого воздействия на их жильцов. Наконец звучит выстрел, но не здесь, где-то в недрах бетонных плит. Джекпот. Блэйд напрягается всем телом, а кровь мерзкая в жилах отчего-то теперь тормозит, загустевая. Кафка фыркает и показательно включает предохранитель, опускает руку — издевка немного. — Почему, — голос глухой проглатывает второй слог, звучит громче на последнем болью в горле, — почему? Блэйд своими шершавыми изодранными руками — кровь и ликорис в стылой земле, порывисто хватает ладони гладкие женские — порох и парфюм, что сжимают пистолет. Отчаяние совсем не наигранное в глазах. — Не разыгрывай комедию, милый, — шепот, она пригибается, чтобы их глаза оказались на одном уровне, — я знаю, тебя здесь еще что-то держит. Не смысл, не цель. Лишь поводок, цепь. Месть — не воля к жизни, больше топливо, на котором его существо продолжает работать, не дает умереть. Бензин для не-жизни. Нежити. Телесные ощущения ввергают его в ненавистное существование. Нет пока такой возможности — просто не существовать. Конечно, они оба понимают: даже выстрелу в голову вряд ли под силу убить Блэйда. Но сцена эта — совсем не про убийство. Женщина аккуратно высвобождает свои ладони из оков, откладывает пистолет, убирая металлическую преграду между ними. Треплет юношу по голове, и он подставляется касаниям, тычется холодным носом в ладонь. Внезапная ласка больше походит не на вознаграждение после правильно выполненной команды, а на аванс — за дальнейшее послушание. Попытка сгладить углы, одолжение. Тонкие пальцы паучьими лапками в его волосах — не остается ничего, кроме как уложить голову на ее колени. У Кафки в глазах лучится чистое обожание, как к щеночку какому-нибудь. Она — узорами от пуль на его костях, что срослись фарфором, склеенным вновь. А он — лишь собачья преданность, ничего не останется. Несмотря на все эти пули, отчего-то снова к ее ногам. Даже если сейчас она скажет «лапу», его ладонь широкая окажется в ее руке. Пес обычно не задумывается, почему его хозяин поступает именно так, не задумывается, для чего ему нужно протягивать лапу. Он выполняет команду, просто потому что за ней — похвала. Собакам всего лишь нравится быть хорошими, нравится угождать хозяину, делать его счастливым. Ведь привязываются к тем, кто их однажды приручил — навсегда.