Медленно схожу с ума

От белых и желтоватых камней, складывающихся в узкие улочки, почти тошнит. Леве жарко, Леве душно, Лева задыхается в хитроспелетении стен, ступенями спускающихся с горы. Крыши, тесные арки, тяжелый аромат цветов, еды и сдавливающий гомон толпы — он ненавидит Иерусалим всем сердцем. Шурик улетел еще на прошлой неделе, а такое чувство, будто всего лишь минуту назад. У Левы в душе до сих пор пузырится иллюзорное чувство неудачной шутки. Как будто Шурик может передумать, вернуться в любую секунду — скажет, что не смешно получилось, что он конечно же не оставит Леву одного, что он всегда — где-то рядом, где-то под кожей у самого сердца. Шутка затянулась, а смешно не было даже изначально. Время не отмотать назад, и Шурик вдруг не шагнет в обратном направлении с трапа, а самолет не приземлится задом наперед, оставляя Австралию где-то далеко впереди, как не случившееся. Не получится так, чтобы без нее, без каких-то полупрозрачных родственников десятого колена, без… Лева рассеянно мажет пальцами по губам, все еще горящим от поцелуев, впиваясь глазами в далекий горизонт, подернутый маревом. В доме родителей Шурика они жили вдвоем в маленькой комнатке, буквально каком-то чулане. Работая допоздна кем только приходилось, они заваливались в душое и тесное пространство под самый вечер с легким летним вином, пьянящим не хуже домашнего самогона, который Шурик всегда брал без спросу у Каряся. Сумерки опускались на белоснежный и раскаленный в солнечном мареве город, и эти дни ощущались самыми счастливыми и легкими на памяти Левы. Было наплевать на пропитанную потом одежду, ноющие мышцы и саднящую кожу — они сидели вдвоем на одной кровати, прихлебывали из кружек хмель, смеялись, строили планы, мечтали… Шурик потянулся с поцелуем сам, и от того, чтобы упасть спиной назад, позволить навалиться на себя и случиться… всему Леву уберег только хлопок двери на первом этаже и зычный голос тети Инны. Память услужливо подкидывает снова и снова ощущение сухих губ, прижимающихся в каком-то тупом, исступленном поцелуе. Как будто Леву хотят сожрать, впитать в себя без остатка, никогда и никуда не отпускать, сжать до хруста в костях в объятиях. Будь это так — он сейчас не слонялся бы по городу сам, наплевав на усталость. Голова кружится — то ли от жары, то ли от долгой смены на стройке, то ли от голода. Лева забредает в какой-то закуток и усаживается на перила, свесив ноги, наблюдая, как медленно ползут автомобили по извилистым проспектам, которым не хватает простора и воздуха. Изнутри грызет какая-то детская обида, сожаление, тоска — черти что, ядерный коктейль из чувств таких темных и мрачных, что Леве страшно от самого себя. Шурик снова бросает его, а все, о чем получается думать — это как бы поскорее вылететь в Австралию… Или нет? Нужно ли делать что-то подобное, когда ясно дали понять, что ничего и никогда не случится? Уже ничего и никогда… Лева комкает в руках листок повестки. Края успели обтрепаться и смяться, а Иерусалим больше не вызывает раскаленного восторга, как раньше. Этот город пуст, как не был никогда, и Лева медленно сходит с ума, утопая в пучине захлестывающих его чувств, понимая, что застрянет тут на ближайшие несколько лет без единой возможности сбежать. У этого города больше нет сердца — как и у самого Левы.