Немое сердце

За окном покоев Хуа Бинаня мерно шумит море. Снова и снова перекатываются волны синее неба, опрокинутого в отражении, и белая пена вскипает на прибрежных камнях, осыпая ракушками песок. Там — дом. Здесь же — тюрьма. Его тюремщик распахивает дверь вольно и нагло. Судя по звуку, даже не оборачиваясь, Хуа Бинань уверен, что проделано это было ногой. Тасянь-цзюнь шумно сопит на пороге, громко барабаня пальцами по дереву. Раздражение в нем колючее, как морской еж. — Что, даже не поприветствуешь? Он хрипловато посмеивается, довольный своей шуткой, и Хуа Бинань под вуалью дёргает уголком губ в усмешке. Немоты как побочного эффекта своего эликсира он не стыдится — напротив, ей впору гордиться. То необходимая цена за возможность выйти на берег. Выйти и отомстить. В зеркале Хуа Бинань видит, как Тасянь-цзюнь бесцеремонно распихивает локтями аккуратно сложенные подушки, разваливаясь на чужой кровати, как на своей. В этом дворце все — его. Императора, наступающего на тварей, заполонивших землю и замахнувшихся на водный простор. Мысли об этом скребут в груди давней злобой, тревожат мятежный дух. Хуа Бинань запускает гребень в свои длинные волосы — старая русалочья привычка, — и черные пряди струятся меж зубьев потоками густой человеческой крови. Тасянь-цзюнь следит за ним сквозь полуопущенные ресницы, покачивая ногой. Но, разумеется, недолго, будто бы этот капризный ребенок в мантии императора способен выдержать безразличие к своей персоне. — Я однажды выброшу твой гребень, Ши Мэй, — недовольно бросает он. — Или выдеру тебе все волосы, чтобы ты прекратил целыми днями расчёсывать их и игнорировать этого достопочтенного. Чужое имя будто обливает из ведра ледяной водой. Хуа Бинань откладывает гребень и разворачивается, вопросительно вскинув брови. Тасянь-цзюнь довольно ухмыляется, закинув руки за голову. Кивает приглашающе: — Иди сюда, Ши Мэй. «Ши Мэй». Так звали мальчишку, внешность которого принял Хуа Бинань, ступив на берег. Он хорошо помнит, как сжимал пальцы на тонкой шее, утаскивая тело на морское дно. Тщательно разравнивая песок над чужой головой, он не чувствовал жалости. Сочувствие к людям давно умерло в нем — ещё с тех пор, как те осмелились вылавливать морской народ себе на потеху и потрошить ради изучения. Хуа Бинань своими глазами видел, как его сородичи бились в сетях. Жизнь Ши Мэя — лишь капля в море крови этих сухопутных чудовищ. Как и жизнь Тасянь-цзюня. Но он Хуа Бинань ещё нужен. Пока что. Император не дожидается, пока Хуа Бинань подплывет вплотную. Резко поднявшись на кровати, он ловит чужую руку и дергает к себе, заставляя сесть рядом. Хуа Бинань сбрасывает ладонь и брезгливо поджимает губы. Тасянь-цзюню не видно этого под вуалью, но он подмечает, как миндалевидные темные глаза заметно сужаются. Его собственный взгляд плавает по комнате, но неизменно возвращается к Хуа Бинаню, будто к магниту. Некая сила влечет его душу, вынуждая метаться внутри собственной головы, запутываясь в умело расставленных сетях все сильнее. Хуа Бинань всегда был хорош в приготовлении эликсиров, и приворотный напиток удался на славу. — Жуфэн пал, — вдруг говорит Тасянь-цзюнь. Дыхание Хуа Бинаня сбивается. Перед его мысленным взором возникает Жуфэн — торговая столица, слепящая блеском золота даже со дна. Именно люди в Жуфэн первыми начали отлавливать «морских бабочек», братьев и сестер Бинаня, и выставлять их на продажу в огромных стеклянных ящиках. Их крики снились ему в кошмарах много лет, но теперь погибшие русалы наконец отмщены. Хуа Бинань не может скрыть проблеск алчного ликования на своем красивом лице, и Тасянь-цзюнь ловит его с восторженным смехом. — Как же ты кровожаден, Ши Мэй, — император качает головой. — Кажется, ты раньше не был таким?.. Улыбка Тасянь-цзюня застывает, словно маска, готовая вот-вот расколоться от давления подавленных воспоминаний. Хуа Бинань досадливо хмурится и живо бросается к нему юрким угрём. Две узкие ладони отточенным жестом ловят руку Тасянь-цзюня, крепко сжав. Он осоловело хлопает глазами на нее, медленно возвращаясь в реальность. — Ши Мэй, — бормочет он полувопросительно. В эту минуту он как никогда похож на прежнего Мо Жаня, того простодушного наследника трона, каким его увидел Хуа Бинань впервые. Правитель растил его, как собственного сына, потерянного много лет назад в море. Мо Жань и Ши Мэй были друзьями детства, и Хуа Бинань боялся, что подмена будет раскрыта. Поэтому вскоре перед будущим императором начали появляться домашние обеды, приготовленные с любовью. Нежно-розовая любовь капала на пищу из стеклянного бутылька в руке Хуа Бинаня. Мо Жань был на редкость устойчив к чужому влиянию, и одного приворотного эликсира оказалось недостаточно. Хуа Бинаню потребовался не один рецепт, чтобы сломить чужую волю, подчинив ее себе. И все же безумие никогда не бывает полностью управляемым. Хуа Бинань захлёбывается воздухом, когда крепкая рука неожиданно опрокидывает его за горло на постель. Тасянь-цзюнь смотрит дико, встревоженно, и плечи его дрожат не то от злости, не то от страха. — Почему? — рычит он в бледнеющее без воздуха лицо. — Почему ты так изменился? Хуа Бинань яростно извивается. Он давится вуалью, и Мо Жань небрежно сдергивает ее, напряжённо уставившись на чужие губы, словно намереваясь прочесть по ним ответ. Он склоняется так близко, что Хуа Бинань чувствует дыхание на своем лице. От Тасянь-цзюня несёт человеком, и этот запах проникает под кожу нестерпимо-въедливо. Император пахнет, как моряки, вытаскивающие русалов на палубу, как все чертовы люди, несущие смерть — но Мо Жань несет смерть своему же народу. — Ши Мэй, — имя прокатывается по комнате рыком, как беспомощное ругательство. — Что мне делать? Хуа Бинань чувствует, как голова его кружится. Он сглатывает тошноту, смыкая веки. Страх под кожей обнажается острыми рифами. Ему не страшно умереть, но страшно не закончить начатое. Пальцы Мо Жаня разжимаются так же внезапно, как стиснули горло. Вес на кровати исчезает. Хуа Бинань с трудом открывает слезящиеся глаза. Кончиками пальцев он быстро смахивает слезинки с ресниц, смазывая золото — то, ради чего люди начали охоту на его семью. Когда Хуа Бинань думает об этом, ненависть душит его сильней, чем руки Тасянь-цзюня. Он бессмысленно смотрит на императора, нервными быстрыми движениями разворачивающего свиток в своих руках. Закончив, Мо Жань выкатывает его перед Хуа Бинанем прямо на кровать. — Выбирай, — скалится Тасянь-цзюнь, делая приглашающий жест рукой в сторону бумаги. — Выбирай! Хуа Бинань склоняется над картой. Его взгляд скользит с одного жирного креста на другой, отмечая мелкие подписи. Некоторые названия перечеркнуты, самая свежая клякса — Жуфэн. — Давай! — восклицает Тасянь-цзюнь, смеясь, и в этом смехе нет веселья. — Решай, кого мне убить следующим! Кого стереть с лица земли, лишь бы ты наконец на меня посмотрел не так, словно я дождевой червь! Он умолкает, впившись взглядом в сидящего Хуа Бинаня. Взгляд Тасянь-цзюня — отчаянный, загнанный. Хуа Бинань почти слышит вопль внутри чужой головы. «Помоги мне! Я не понимаю, что со мной!» Поздно. Приворот уже глубоко пустил корни в чужое сердце, словно ядовитый цветок, беспощадно пропитывая плоть и кровь лишь одной целью. Служить тому, чьи руки приготовили эликсир. Тому, кого он... Тасянь-цзюнь с грохотом обрушивает на пол шкатулку. Его ощутимо трясет, на лбу выступает испарина. — Я не понимаю, за что тебя люблю, — бормочет он, будто говоря сам с собой. — Я не помню, за что... Император, уничтоживший больше десятка приморских городов, оседает на пол, роняя голову к себе на грудь, как сломанная кукла. Хуа Бинань смотрит на него, не мигая и все ещё касаясь пальцами синяков на своем горле. Бешеный пёс, терпящий измор голодом ради одного доброго слова, которое он никогда не произнесет. На берегу Хуа Бинань нем не только голосом, но и сердцем. Заслужил ли Мо Жань стать его орудием мести? Заслужил ли обагрить отравленный нож кровью дяди, принявшего Хуа Бинаня с распростёртыми объятиями? Неважно, все это неважно, если он хочет добиться цели. Хуа Бинань неслышно поднимается с постели и садится рядом. Тасянь-цзюнь бессмысленно глядит перед собой, хмурясь, словно пытаясь что-то вспомнить. Бешеный пёс временно утихает и прячет клыки. И не говорит глупости, от которых ноет в груди то, что стоило бы сжечь и развеять по ветру, едва покинув море. Из-под ресниц Мо Жаня выкатывается прозрачная капля. Хуа Бинань протягивает ладонь и укладывает на чужую щеку. Он знает, слезы людей соленые, как море. И, быть может, оттого не чувствует отвращения. За окном шумит море, а он так и застывает в этом положении: не двигаясь и зачем-то все ещё прижимая ладонь к теплой коже лица Мо Жаня, а тот избегает смотреть на него, но молча накрывает ладонь своей. Иногда бешеных псов тоже нужно гладить.