разговоры на кухне

Когда в комнате душно, спать невозможно: тело все чуть потеет, становится неприятно липким, у корней волос собирается влага, они мокнут, и от этого хочется выть. Хочется вцепиться в подушку пальцами и разорвать ее в клочья от бешенства, побить ногами жаркое одеяло, скомкав его в длинную жаркую гусеницу и обнять так, будто бы его душишь.       Чуя тяжело вздыхает, пытаясь игнорировать тяжелый, как будто бы густой и горячий воздух. Открытое окно не помогает, наоборот, мешает звуками всякой пьяной нечисти под окнами да залетающими в комнату комарами, из-за которых он уже пару раз шлепнул себя по лицу и уху. Вот ведь… Надо было выбрать такую отвратительную квартиру. Однако пуще всего заставляет дергаться глаз и от злости потеть ладони он. Шевелящийся из стороны в сторону Дазай, кажется, заставил Чую не спать с той самой секунды, как его средней свежести голова коснулась наредкость паршивой, между прочим такой же жаркой дурацкой из мягкого синтепона, подушки. — Ты долго еще ворочаться будешь? — Чуя не выдерживает, гневливо сверкает глазами в темноте и садится, опираясь на локти. Он сейчас просверлит дырку в лежащем рядом Дазае, а если не получится, то придушит его взмокшей от пота подушкой к чертям собачьим. — Жа-арко!.. — тянет Осаму, снова переворачиваясь на бок, лицом к Чуе, и строит такую страдальческую мину, как будто бы нет ситуации печальнее на свете. — Я не могу-у так. Глаз Накахары, кажется, дергается так, что на нем можно свет вырабатывать. Это лохматое чудовище превратит его в невротика, у которого последняя нервная клетка на добром слове держится. — А я не могу спать, когда ты ворочаешься, толкаешься и ногами пихаешься. Ложись нормально или вали отсюда! — пламень льдистых глаз вспыхивает с новой силой. Да как этот! Этот! Грх… Как же Чую это все злит. Они дети, им по шестнадцать, но не по пять ведь лет, чтобы вести себя вот так.       — Да я бы с радостью от тебя свалил, ты горячий, как асфальт летом, разбей тебе яйцо об голову, так оно зажарится, только вот на пол я не пойду. Если так хочешь, сам уходи, — капризный тон, сдвинутые брови и губы бантиком — вот он, опаснейший член мафии собственной персоной. Покажи его сейчас всем тем, кто был им убит, те бы в жизни не поверили.       — А знаешь, что, — Чуя тянется к телефону на тумбочке, грубо выдергивая из него зарядный провод. — Спать все равно осталось час, так что да, развлекайся.       Накахара окончательно поднимается с кровати, ступнями касаясь пола и тут же морщась — ощущение, как будто бы пол тоже влажный и липкий. Фу. Чуя потягивается в один и другой бок, широко зевая, и шлепает босыми ногами в сторону кухни.       Свет желтый, почти оранжевый, от него кухня выглядит неприятно, но чтобы дойти до вытяжки и включить там тусклый рыжий огонек хватит. Этот огонек светит и то приятнее этой дурацкой лампочки в этой дурацкой квартире с дурацкой кроватью и дурацким Дазаем в ней.       Лицо и грудь обдает приятной прохладой, когда Накахара открывает холодильник, изучая его взглядом: две баночки с колой, какой-то старый непонятный соус в боковой полочке, и роллы, наспех купленные в супермаркете. Выбор очевиден. На стол падают бумажные обертки палочек и язычок от газировки.       Чуя пихает в рот роллы, аккуратно окуная каждый в соус, и недовольно смотрит на кухонные шкафы. Пускай те и выглядят прилично, слой жира на них никто не отменял. Еда невкусная, кола слишком приторная, банка из-за смены температуры кажется слишком холодной и скользит в руке из-за появившихся на ней капелек. Отвратительно. Эта ночь не могла стать еще хуже, но, удивительно, стала.       — Ты мне оставишь хотя бы две штуки? — Осаму шлепает ногами, включая свет в ванной и открывая дверь пошире, чтобы свет оттуда попадал на кухню. Верхний свет самой кухни ему тоже не нравится. — О, дай эту мне, она с угрем.       Раздражение, начавшее падать из-за работы желудка, вновь нарастает, пока в Дазая летят запечатанные палочки.       — Сам возьми, руки есть, — Чуя похож на хмурую грозовую тучу. Осаму больше ничего не говорит, лишь пихает в рот роллы, половину из каждого оставляя в соуснице. Сил на это ворчать у Накахары нет, да и как-то не особо хочется.       Они молчат, пока не съедают весь невкусный завтрак. Не обсуждают вкус, не говорят про предстоящее дело или про то, как сильно хотят домой, в родную квартирку недалеко от Йокогамских башен, где есть кондиционер и вкусная пиццерия снизу. Где на окнах сетка, и вид сверху. Где, в конце концов, у них разные кровати, пускай и в одной комнате.       — Ты пойдешь в душ? — Дазай чуть наклоняет голову к левому плечу. Так обычно делают собаки, замечает Чуя, покусывая с оборотной стороны щеку. — Не хочу там мыться, там ползают толстые страшные жуки по стенам.       — Жуки противны кому? Тебе? — рыжая бровь сама ползет вверх, изгибаясь в издевательском удивлении. — От тебя смертью несет за три километра, эти несчастные чешуйницы сами свалят, когда ты порог начнешь переступать.       Чуя почти не шутит. От Осаму действительно пахнет смертью, но не в буквальном смысле. Просто… Смотришь разок другой на него, вроде бы обычный тощий подросток с гнездом вместо волос, но будь Накахара простым мальчишкой с простой мальчишеской жизнью, он не полез бы к нему. Не полез бы и вспыпал бы по первое число, если тот сам изъявил бы желание подойти первым.       — Смертью? — Осаму поднимает руку, чуть оттягивая второй рукав футболки, и принюхивается, тут же отрицательно качая головой. — Вряд ли, я сейчас пахну так, как будто бы я неделю бегал марафон и не мылся. Этим запахом можно убить, но это точно на смерть не похоже.       Взгляд Дазая ясный, можно сказать, даже заводной. Любит же этот придурок не выключать эту показушную детскость. Хотя на счет показушности Чуя не знает и сам: во время таких кухонных разговоров на чужих квартирах Осаму выглядит по-жуткому настоящим. Как будто бы он действительно должен жить в таких маленьких, неудобных для жизни квартирах, как будто бы вся эта гнетущая атмосфера пропитана Дазаем еще задолго до его прихода. Он смотрится наредкость правильно в этих дешевых квартирах на отшибе. И оттого его поведение обычного несерьезного парнишки с компьютерными играми в голове кажется таким правильным и естественным в этих местах.       — Хочешь понюхать? — Дазай чуть наклоняется вперед, к Чуе, все также оттягивая рукав футболки и хлопая глазами, будто бы предлагает сходить за шоколадкой и пивом в круглосутку.       — Чего блять? — голос Накахары можно назвать настолько непонимающим сказанного, насколько это возможно. И взгляд из какого-то задумчивого сразу стал ошарашенным. Осаму умеет нести натуральную хуйню так, что сразу и не вразумишь, что это хуйня. — Понюхать?       — Ну, да, — Дазай кивает и встает, намереваясь подойти. — Сам проверишь, что это не смерть, а запах самого настоящего мужчины!       — Ой, блять, Дазай, — Чуя упирается руками во влажную футболку на груди Осаму и пытается отпихнуть того от себя, морщась и явно ощущая эти тонкие потные нотки в носу. — Иди ты нахер со своими потными подмышками, пока я тебе на голову мусорный бачок не перевернул.