Питер.

      – Надо нам в Питер перебираться...       Никита поднимает на меня взгляд.       – Зачем?       – Там живут победители по жизни.       Я с загадочным видом затягиваюсь, в мои лёгкие поступает никотин. Мне хочется прокашляться, но понимаю, что мой "репертуар" такого не позволяет, особенно перед Никитой. Никогда бы не подумал, что даже перед единственным человеком, которому я доверяю, мне придётся показывать себя с ненастоящей стороны. Никита сидит рядом с притуплённым взглядом, остановившимся на моей руке, в которой я держу пачку сигарет. Я замечаю это, и, доверяя сигарету губам, освобождаю вторую руку, и ей же вытаскиваю ещё одну сигарету из упаковки, протягивая её Никите.       – Хочешь попробовать? – спрашиваю я, и неизвестно почему ухмыляюсь. – Или ты больше по фену? М?       – Я не принимаю подобное! – восклицает Никита, его удивлённый взгляд таких нежных глаз наконец поднимается на меня. – Да и тем более, курить вредно.       – А в Питере все курят. И употребляют. Знаешь, что я думаю? Нас поймают здесь, рано или поздно.       Я снова затягиваюсь, представляя, как же круто выгляжу с сигаретой во рту, затем запрокидываю голову и выдыхаю дым в потолок. Острый запах раздаётся по комнате, Никита морщит носик.       – Наверное, ты прав... – шепчет Никита, а я с самодовольной рожей наблюдаю, как он немного дальше отсаживается от меня. – Но я не думаю, что у меня хватит денег...       Я ищу идеи, а он ищет поводы для беспокойства.       – Хер с ним. Хавчик в Питере дешёвый. Пирожочные есть, говорят, там пирожки от двадцати шести рублей стоят.       Моя усмешка. Вздох Никиты.       – Ты знаешь, как лучше...       Я смотрю на него. Он печально улыбается, разглядывая узоры досок на полу моей комнаты. Я хочу потушить свою сигарету об его щёку, но останавливаюсь, и тушу её об пепельницу, ссыпая в неё, собственно, пепел. Никита, словно дереализованный, продолжает пусто смотреть в пол. Тогда я не сдерживаюсь, набрасываюсь на него, как волк (хотя, скорее, шакал), прижимаю его к жёсткому старому рваному матрацу на своей кровати. Он очухивается, смотрит на меня, явно не понимая, что произошло, пока он был отключён от реальности. Эта секундная паника, страх, даже лёгкий шок в его взгляде заводят меня, и я тону в этих глазах.       Я не медлю ни секунды, и страстно целую его в сладкие податливые губы. Понятия не имею, сколько длится этот поцелуй, однако достаточно долго, чтобы я полностью им насладился. В один момент я быстро отстраняюсь, и молча отупело смотрю на Никиту.       – Фу, от тебя воняет пиздец! – он хмурится и презрительно щурит глазки, однако румянец на его бледных прыщавых щеках его выдаёт. – Ублюдок.       – Завались, шлюха.       Я целую его снова, на этот раз пытаюсь по максимуму продлить этот момент. Мои руки в этот момент тянутся ниже, и заползают в нижнее бельё Никиты, нежно касаются его члена.       Никита стонет в мои губы, краснеет ещё больше, его рука неосторожно и несильно бьёт мне в плечо. Я прекращаю поцелуй, но не могу остановить свои пальцы, нежно массирующие яйца Никиты. Никита ничего не говорит, тяжело и громко дышит. У него встал, и он даже не пытается это скрыть.       – Артём!       Я переключаюсь на ствол Никиты, ласкаю его движениями вверх-вниз. Нежный, протяжный, слегка хрипловатый стон срывается с его сладких бледных губ, Никита неловко дёргается, я вижу, как дрожат его ноги. Член Никиты слабо пульсирует в моей руке в очевидно возбуждённом состоянии. Я начинаю стягивать шорты и трусы с этого неловко трясущегося тела, Никита не сопротивляется, наоборот, послушно позволяет мне раздеть его, и слегка приподнимает таз чтобы мне было проще. Он остаётся в одном только худи, и я бы хотел обнажить тело Никиты полностью, но решаюсь сжалиться, ибо в последние дни отвратительно холодно и на улице, и в квартире, ведь ещё не провели отопление. В то время член Никиты уже, кажется, адски хочет разрядки.       – Артём, прошу...       От прелюдий мы переходим к тому, что раздеваюсь я сам. Раздеваюсь неловко, но быстро, пытаюсь в максимально короткие секунды избавиться от каждого элемента одежды, как будто это последний день, когда мы вместе, последняя ночь, когда мы близки, и последний раз, когда мы трахаемся. С каждым мгновением я чувствую больше холода в спине, а мой пах начинает гореть всё сильнее. Моя голова кружится, в ожидании мой член уже пульсирует. Наконец, я наклоняюсь к Никите, и, отбрасывая в сторону всю нежность и жалость, я вставляю в него. Мне плевать на принципы, на мораль, на здоровье Никиты. Я хочу его.       Я постепенно вставляю глубже, на подсознательном уровне боюсь переплюнуть свою же жёсткость. В конце концов, как минимум желанием стирать испачканные кровью простыни я не горю. Тем не менее, я всё равно жёстко это делаю, и по комнате раздаётся первый хлопок звука соприкосновений бёдер об бёдра. Разведённые в стороны ноги Никиты дрожат в моих руках, держащих их стальной хваткой. Я перестаю думать, грязные стоны и крики Никиты уходят на второй план. Я сам начинаю издавать какие-то животные звуки, что-то похожее на рычание. Не знаю даже, что думает Никита, что чувствует, что представляет. Слышит ли он меня? Может, его реальность растворяется вместе с моей?       Долблюсь в него жёстче. Хлопки становятся громче, и мой мир грёз словно когтями разрывает реальность. Как же хорошо, когда по шее вдоль позвоночника проходит волна из мурашек и тёплого блаженного чувства, словно прикасаешься к небесам. Я чувствую, как весь дрожу от возбуждения, даже моя челюсть, но резкие толчки внутрь помогают мне это подавлять. Как будто бы нет времени на то, чтобы думать об этом. Так что эти "мысли", по сути своей, является секундной молнией в моём мозге, тающем от ебли. Я чувствую сперму в своих яйцах, кровь в своих венах, чувствую, как пульс стучит в такт грубым движениям. По моим ощущениям это длится бесконечно, хотя, наверное, прошло минуты три (наверное, больше?). Я начинаю кое-как приходить в себя, когда чувствую себя на пике. Никита стонет, как грязная шалава, его дырочка кажется уже не настолько тугой, как когда я только вошёл в него. В некоторой степени, этот разврат меня даже возбуждает, и тогда я теряю контроль, и кончаю внутрь. После разрядки делаю ещё несколько толчков, словно размазывая сперму по стенкам отверстия. Не медлю, вытаскиваю член, всё ещё напряжённый, но, надеюсь, временно. После оргазма ощущения прикосновений пиздецки болезненные, так что я быстро натягиваю свои трусы, прячу своё "хозяйство", и сажусь на кровать рядом с неподвижным Никитой. Я даже на некоторое время забыл, что он человек, и тоже с душой, и что потрахался я только что не с дешманской секс-куклой. Я запускаю пальцы в грязные волосы Никиты, пока он тяжело дышит, и мой взгляд падает на его член, прикасающийся к животу, и медленно взгляд скользит по пятнышкам спермы на толстовке Никиты. Я хотел уже было подшутить над ним по поводу этой темы, или уже думал ожидать за это упрёки, но, кажется, Никита погружён в свой мир удовольствия.       Вскоре его дыхание снова становится тихим, почти поверхностным. Иногда мне казалось, что Никита дышит кожей. Его голос сорван, незнаком, но так приятен после каждого раза, когда мы ебёмся:       – А я слышал, что в Питере к пидорам толерантнее...       Я не могу не сдержать смеха. Тянусь за пачкой сигарет на кровати, и даже не скрываю удовлетворённую ухмылку.       – А ещё проститутки дешевле.       – Эй! Только не говори, что предпочтёшь трахать каких-то давалок, которые спиздят все твои деньги, а не меня?       Я поджигаю сигарету, и затягиваюсь. Никотин. Мой громкий кашель, как у старого пса.       – Очевидно же, что нет.