Свет Коё

После победы — выживания в бесчисленных столкновениях со Смертью небожителей — наступает время платить по долгам. Акико совсем об этом забыла, кажется, будто с того дня, как Мори озвучил цену своей услуги, прошёл год, а не всего пара недель. И вот, он назвал её имя. Первые дни Акико проводит в полной прострации. Ей кажется, будто её жизнь кончена — вернулось то ощущение пустоты, преследовавшее её годы после войны. Как удачно, что в Портовой мафии носят чёрное. Никто не заметит её скорби по собственной судьбе. Думается, Мори хотел, чтобы она была членом Портовой мафии, а не пленницей. Но Акико едва ест, игнорирует его приглашения к диалогу, да и в целом членов Портовой мафии будто не замечает. Есть одна-единственная причина, по которой она ещё не наложила на себя руки — теперь она гораздо лучше понимает Дазая!, единственный фактор, примиряющий её с новой реальностью. Имя этой причине — Коё Озаки. Коё Мори подсылает к ней в первый день. Та заходит в комнату без окон и ставит поднос с едой на абсурдно длинный стол, который Огай наверняка завёл только для того, чтобы ей было не слишком легко было его с ходу прирезать. Коё говорит ей всего четыре фразы, а потом замолкает на недели. «Привет» — раз. «Тебе станет проще жить, если ты отбросишь фальшивые надежды» — два. «Когда ты будешь готова это сделать, скажи мне. Я покажу тебе, как справляюсь» — три, четыре. Доктор Йосано чувствует, что они похожи. Хотя бы погасшим светом внутри. Только вот свет внутри Коё погас уже давно. Тот, что был у Акико — выключили вот только сейчас. Будто кто-то, она прекрасно знает кто, выкрутил лампочку. Когда Дазай вводил её в курс дел Портовой мафии, чтобы она знала, на что идёт, он сказал про Озаки следующее: «Безнадёжная тьма. Единственный свет в ней зажигают преданные, потерянные детишки-сиротки, вроде Чуи и Кёки». Акико не предана, не потеряна и давно уже не ребёнок. Но Коё приходит в её комнату день за днём — уже не по приказу Мори, тот, кажется, разочаровывается в этой затее всё больше, день-два, и прикажет пустить ей три горячие пули в грудь, а не тратить на неё время одной из главарей Портовой мафии. Коё приходит и просто сидит. Молчит, что-то рисует в своём журнале. Мозолит взгляд ярким пятном, слишком ярким для чёрных костюмов мафиози, для унылой комнаты без окон, для настроения Йосано. Через неделю Коё приносит ей сборник стихов, ручку и тетрадь. В своём заключении после войны Акико привыкла о них мечтать. Стихи — единственное живое, что оставалось в ней тогда. Сейчас она бы с готовностью выбросила подарок в окно, вот только для этого надо выйти из комнаты. Акико начинает писать, писать и много зачёркивать. И каждая зачёркнутая строчка — отданная надежда, мечта, которой не суждено сбыться. Акико злится и плачет, выпуская наружу чёрным клубком свернувшийся внутри неё гнев. Гнев на Мори, который всё это начал, вернул под своё начало, как нашкодившего котёнка. Гнев на себя, решившую, что лучше всё вот это, чем война между агентством и мафией, которых и так изрядно потрепали последние события. Войну Огай, несомненно, начал бы, не получив желаемое. Гнев на агентство, которое поверило — ну, или захотело поверить в её убеждения, что с ней всё правда-правда будет хорошо. Гнев на Коё, которая вот уже три-четыре недели каждый день приходит пялиться на неё из-под опущенных ресниц, как на душевно больную или опасную преступницу, периодически что-то зарисовывая в своём журнале. Акико рыдает почти сутки. А потом наступает совсем другая пустота. Пустота отброшенных надежд. Вытряхнутого ящика Пандоры. Такая же, как в душе Коё. Одна пустота на них двоих. И когда Коё заходит в комнату без окон в следующий раз, Акико, не размениваясь на приветствия, протягивает ей руку. — Я готова.