Sorrow Of Sophia

17 ноября 1952 В "Павлове", как известно, заведовали всем, что связано с человеческим организмом, отчего и штаб специалистов по психике находился там же. Кабинет старшего психолога, Софьи Львовны Выготской, был заставлен стульями и заполнен людьми: вызвали всех до единого, из всех комплексов. И, несмотря на порядочное, в пару дюжин, число присутствующих, в кабинете висела напряженная тишина. Казалось, даже часы шли тише обычного. – Что такое? Я же вам ничего не сделаю, – Софья Львовна с шумным вздохом едва поборола желание стиснуть переносицу. Лишний жест только добавит подчиненным нервозности. А ведь она и правда ничего им не сделает. Физически, по крайней мере. Но иногда так хочется: несмотря на разные ведомства, цеховым психологам достается и от здравоохранения, и от местного начальства. А значит, прежде всего достанется именно ей, как старшей. Дважды. – Повторяю вопрос, товарищи. Где Ирина Михайловна Сергеева? Почти минуту в нестройной толпе молчали, прежде чем кто-то несмело откликнулся: – На больничном. Вроде как, с несварением. – Понятно. Значит, переходим сразу к беседе. Вот тут всем расписаться, что прослушали, – она пустила по рукам бланк с таблицей. – Вы знаете, о чем пойдет речь. Товарищи, я вас прошу, не бойтесь вы местного начальства: мы подчиняемся другому ведомству. Надо отстранить от работы по психическому состоянию – отстраняйте! Плевать, хоть бы это был сам Сеченов! Все бумаги оформить, щебетари записать и бегом ко мне, я всё улажу! – в конце голос предательски дрогнул, и непонятно, от чего больше: страха перед грядущим наказанием или чувства вины. – Мы имеем на это полное право, предписания у каждого в кабинете, плюс, я разослала на все "Груши", повторяйте, вспоминайте. И всё ради того, чтобы нашей сегодняшней причины для беседы никогда не случалось. – Так, а что все-таки с академиком Захаровым? Этого вопроса следовало ожидать. Несмотря на то, что всем – или, по крайней мере, большинству присутствующих, – причина собрания очевидна, они хотят услышать это вслух. Что ж, хорошо. Пусть так. – Его больше нет. И, судя по записям в его кабинете, виноваты мы, что не уследили. – Софья особо выделила голосом слово “мы”, обводя взглядом коллег, чтобы ни у кого не возникло и мысли, что уж он-то никогда не попадет в такую ситуацию. – Его следовало отстранить от труда еще три-четыре недели назад. – Не в силах удержаться, она провела пальцами сквозь волосы, от лба к макушке, и на миг закрыла лицо руками. – Вы не представляете, что здесь завтра начнется. Всем быть на своих местах вовремя, кабинеты – в полном порядке, и просмотрите карты на своих подопечных! Через час пойду по всем кабинетам, кому нужна помощь – вместе разберемся. Всем всё понятно? Вопросы есть? В кабинете вновь повисла тишина. Те, на кого Софья бросала взгляд, пожимали плечами либо качали головой. Выждав с полминуты, она кивнула: – Тогда все за работу. Когда за последним подчиненным закрылась дверь, Софья опустила голову и впилась пальцами в лоб. Черт побери! Неужели они так легко забыли, что работают на режимном объекте? Неужели перестали понимать, что здесь нагрузка на психику трудящихся выше, чем где-либо еще? Во всем Советском Союзе не найдешь такой же ответственной работы. Впрочем, где ответственность – там и способы от нее уходить. Таковы люди. Что поделаешь? Софья готова была поспорить, что в лучшем случае в карте завотделом нейробиологии все психиатрические освидетельствования пройдены успешно и в срок, но по факту… По факту, да, Сергеева могла попросту стесняться отвлекать от работы человека с и без того непростым характером. А стоило бы! Плевать, пусть бы злился, но записи в карте походили бы на нечто реалистичное, нежели однообразные, точно выбитые на штампе, канцелярские обороты. Что, Сергеева, довольна теперь? Несварение у нее? Смешно! Да она просто до смерти испугалась! Но воспитательную работу пройдет, обязательно, пусть и позже. Софья потянулась к нижнему ящику стола и достала маленький флакон с эфирным маслом. Сувенир из Бразилии, вторая попытка – когда в ответ на душистые палочки-благовония она в шутку напомнила дарителю из "Вавилова", что в "Павлове" точно так же везде развешаны датчики дыма. Не забалуешь. А идти с этим в курилку… Никакого успокоения, табак вонючий кругом, да и только. (До того, что Львовну считают немного ненормальной свои же, ей дела не было, порою даже наоборот: заваривать чай в кружке прямо в ящике стола или с честным и серьезным видом задавать нелепые вопросы доставляло ей неподдельное удовольствие). Она капнула себе на запястье, растерла, пару раз вдохнула аромат масла и ощутила нарастающую волну спокойствия. Вернее, даже смирения. Завтра будет сложный день. А послезавтра она найдет способ скинуть со своих плеч хоть часть организационной работы и заняться присмотром за психикой старших научных сотрудников самостоятельно. 26 августа 1953 Казалось бы, оба в “Павлове” каждый день: что она, что директор (с недавнего времени). Казалось бы, комплекс не такой уж и большой, а вход и вовсе один-единственный (не считая пары запертых аварийных). Казалось бы, встретить здесь Сеченова должно быть проще простого. Чем дальше, тем сильнее Софье казалось, что директор ее попросту избегает. В операционные на нижних уровнях ей хода не было – по крайней мере, официально. “Посторонним вход воспрещен”. Но – только при обычной, повседневной работе. Софья села за стол и пролистала медицинскую психологическую карточку Дмитрия Сергеевича. За развернутыми записями о благополучии внезапно (и уже до тошноты знакомо) начинались короткие, в одну-две строчки. Почти одинаковые. Уже дней двадцать как одно и то же. Раз за разом она выводила в карте ежедневную запись: “На протяжении рабочего дня встретиться с сотрудником для психологического освидетельствования не удалось”. Что ж… Стоит ей наложить собственной рукой резолюцию: “высокий суицидальный риск”, и у нее появится право войти куда угодно, чтобы спасти своего – теперь уже – пациента. Но… Слишком много оговорок. Слишком много последствий повлечет такое решение. Для обоих. Софья вздохнула и, подчиняясь нестерпимой тяге сделать так, как чувствует, как будет правильно, написала заветные (и страшные) слова карандашом, почти не вдавливая грифель в бумагу. Закрыла карточку, встала – и направилась вниз. Как порою – и часто – довольно удачно складывались обстоятельства, применить резолюцию ей не пришлось: Дмитрий Сергеевич Сеченов едва не попал под удар распахнувшейся двери ее кабинета. Софья на это гневно сверкнула глазами, не намеренная извиняться. Потом, возможно, пожалеет и будет часами, мучаясь от бесполезной тревоги, переигрывать это мгновение в голове, но не сейчас, когда она так решительна и сердита. – Давно вас ищу. Вы просрочили психологическое освидетельствование! Сейчас же ко мне в кабинет! Впрочем, директор как будто и не заметил ее агрессивной, нарочитой фамильярности: – Софья Львовна, у меня всё хорошо, я вам уже говорил. У меня нет на это времени. Сделайте исключение: я очень занят. – Никаких исключений. Понимаете вы это? Вам мало предыдущего инцидента, мало товарища Захарова? Из рассеянно-дружелюбного взгляд директора мгновенно стал стальным, и она пожалела, что вообще заговорила. Впрочем, тут же вспомнила: наблюдение. Всё, что происходит сейчас, уже можно считать диагностической беседой, и даже в какой-то мере более честной, чем в кабинете, где оба осознают цели и задачи происходящего. – Именно поэтому мне некогда. Хотите расписку? Вложите в дело, что у меня всё хорошо и я всё беру под свою личную ответственность, – Сеченов протянул ей руки, намекая передать ему ручку и листок бумаги. Софья прижала карту к груди, почему-то подумав, что он может забрать ее насовсем. Документация строгой отчетности, никому, даже директору. Особенно – его собственную. – С собой ничего нет. Зайдем в мой кабинет? – Нет, товарищ Выготская. – Сеченов со вновь к нему возвратившимся рассеянным видом покачал головой. – Тогда я вам передам из своего кабинета. Пришлю, когда здесь закончу. Не беспокойтесь за меня. И заведите новую карточку. На имя – Нечаев Сергей Алексеевич. – Мы же еще не выбросили старую… – а почему должны были выбросить, знал, увы, весь штат несусветно болтливых психологов. – Нет. Новую. И будьте готовы к еще одному сотруднику, с которым будете вести свои беседы. Я сам за вами зайду, когда понадобитесь. Спасибо за службу, Софья Львовна. Всего вам хорошего. Директор кивнул ей, прощаясь, развернулся на пятках и торопливо ушел прочь по коридору. Осталось лишь проводить его взглядом, отмечая про себя наброски будущей дневниковой диагностической записи: “...на данный момент суицидальный риск низкий, но депрессивные изменения стойко сохраняются. Продолжать ежедневный контроль за состоянием”. 11 мая 1955 Софья Львовна шагала через величественный холл главного здания “Челомея”, едва замечая его красоту. В ней тлел медленный огонь. Взгляд в такие – нечастые – моменты из просто строгого преображался в пронзительно-пугающий. Даже самой бывало слегка не по себе от отражения в зеркале. Но сейчас было не до самолюбования: пачка документов в папке жгла руку. Так и виделось, как этой самой папкой с набором подписей всех начальников, от мала до велика (на самой верхней бумаге пафосным росчерком краснел автограф немца-замдиректора), она в сердцах бьет по рабочему столу Сеченова. Пришел в себя, и хорошо. Значит, чувства можно уже не беречь. Побереги тут, когда каждая конторская мышь ставит под сомнение многочасовые беседы и многостраничные записи в кое-чьей карте! У них – работа, у них – "Коллектив", а у нее что, по их мнению?! Цирк? Балаган? – Пропустить, – донеслось из-за фигур громадных, особенно в сравнении с Софьей, балерин. Естественно, пропустить. Она же записывалась, и для нее, к счастью, нашлось время. В тех случаях, когда интересы старшего психолога не касались его психического здоровья, вечно занятой директор шел ей навстречу. Выготская понимала и не злоупотребляла: как известно, хорошие отношения с начальством лучше всего на расстоянии. – Спасибо, – промолвила Софья, вставая в некотором расстоянии от стола. Во-первых, чтобы и впрямь по нему папкой не шлепнуть. Во-вторых, со всем своим опытом и заслугами она так и не поборола в себе робость перед высшим руководством. Казалось бы, они легко и просто много раз беседовали в ее кабинете. Но там – другие люди; там – специалист и простой пациент. Кроме того, применять узнанное по праву психолога вне помощи пациенту – неэтично и несправедливо. – Слушаю вас, Софья Львовна. – У меня тут, – она потрясла в воздухе папкой, – полная коллекция отписок на мои обращения. Можете убедиться. Это чтобы вы даже не пытались сказать, что разбираться в вопросе я пришла не по адресу. Я по поводу принудительного рабочего Виктора Петрова. Сеченов, кажется, понял, о чем она хочет поговорить. Он поднялся, обошел стол и встал перед ней, оказавшись (как впервые) на полторы головы выше старшего психолога. В ответ она выпрямила спину так, как, наверное, даже в почетном карауле не стоят, поджала губы и прищурилась: так ее взгляд, и без того колкий, становился еще более недружелюбным. На Сеченова это, впрочем, никакого эффекта не оказало. – Петров нам нужен в строю. Без него мы не успеем закончить всё к запуску "Коллектива". Простите, я не могу вам позволить его отстранить. Работайте с тем, что есть, держите его под контролем своими методами. – Наших уже не хватает, Дмитрий Сергеевич. У нас просто нет таких средств, которые смогли бы сдержать бурю в его разуме. Думаю, нигде их еще нет, иначе вы бы их уже добыли. – Софья… – Сеченов сцепил пальцы в замок. – Мне самому это нравится не больше, чем вам. Возможно, вам стоит отдохнуть, вы всё принимаете близко к сердцу. Вы устали. А за окном такая погода, почти лето. Вы замечательный сотрудник, и я хотел бы, чтобы вы работали с нами как можно дольше. Но для этого вам нужно вовремя отдыхать. Выбирайте даты. Можно хоть с завтрашнего дня. Софья вздохнула, глядя в сторону: почти испугалась прожечь директора гневным взглядом. Но, похоже, выбора у нее не осталось. Можно только попытаться перепробовать совсем уж всё, что еще не делали. Но на это понадобится еще немного времени. – Тогда недели на две, пойду за день до запуска "Коллектива". 13 июня 1955 Остановившаяся картинка перед глазами: пол да кусочек стены с небрежно окрашенным плинтусом – входила в диссонанс с легким, свободным течением мыслей в голове. Тело, правда, совсем не слушалось, но ничего и не болело. Так странно. Как сон наяву, вязкий, тягучий, от которого невозможно освободиться. Но все-таки смерть представлялась как-то иначе. Да, советскому человеку вера в бога не рекомендуется, но такой вариант ничем не лучше. Неужели вот поэтому хоронят в гробах? Чтобы… темно и всё такое? Нет, не в этом дело, точно не в этом. Тут что-то другое. – Бедолага. Почти добежала до выхода. Давно лежишь? – донесся сверху знакомый голос. Перед помутневшими от сухости глазами явственно потемнело: в поле зрения вплыли высокие ботинки. Очень знакомый голос. Трудно забыть – учитывая, как часто они общались и почему. "Майор Сергей Нечаев, вы не помните меня?" Сказать вслух она не могла: не двигалось совсем ничего, и уже больше суток. Тело – просто мешок с остатками сознания. Но Сергей каким-то образом, похоже, мог слышать ее мысли, потому что, помолчав, ответил: – Вы ж тот психолог, которого Дмитрий Сергеевич приводил. Софья Львовна… как же вас так… жаль, что я не успел. Что случилось? Кора мозга погибает через пять минут. Мышцы начинают распадаться к концу первых суток. Но это – ткани тела, а есть в ней, как во всех на Предприятии, и кое-что чужое. Полимер, значит, еще не распался? Полимер и “Мысль” продолжают взаимодействовать между собой? Да, стоило, конечно, почаще наведываться в отдел нейробиологии да слушать, что там обсуждают, но то время не просто безвозвратно упущено – это было, кажется, за дюжину потерянных шансов, в позапрошлой жизни. “Нас застали врасплох. Роботы. Успела вывести половину своих, за второй возвращаться не стоило”. – А где были в это время военные? Вы ж тут, блин, с самым строгим режимом, покурить нельзя даже в форточку! Как вас-то не спасли?! "Вижу, вы пришли в норму, майор, это хорошо, хоть с кем-то всё прошло как нужно. Но не грустите обо мне, мы не всегда и не везде там, когда нужны. Я вот не успела спасти другого человека". – Во даете, даже теперь в башку лезете! – кажется, он искренне восхитился этим, на что Софья усмехнулась бы, если бы могла. – ХРАЗ, может, и тебе поможет? Чтобы ты нормально себя вел, а не как… хрен знает что. – Мне помощь не нужна, товарищ майор, я всего лишь искусственный интеллект. Идем дальше. Товарищ Выготская скоро погаснет, и, я уверен, вы не хотели бы это видеть. И то верно. Второй знакомый, хотя и искаженный, внезапный голос так встряхнул остатки сознания, что оно стало наконец-то, распадаясь, скатываться обломками в темноту. Теперь уже, видимо, насовсем.