His hands

Всякий портрет, написанный

с любовью, — это, в сущности,

портрет самого художника,

а не того, кто ему позировал.

Руки у Ромы большие. Антон бы описал их странно и стереотипно, но коротко и ясно — мужские. Настоящие, с огрубевшей и чуть почерневшей кожей на боковых валиках у ногтей (коротких и тонких, формой лопатки) с ярко выраженными костяшками, что будто натягивают бледную, от недостатка солнца, кожу. По тыльной стороне бежали ручейками вены, сплетаясь и снова разбегаясь, вырисовывая ветви деревьев. Рисуя. Правильный эпитет для его рук. Потому что такой шедевр был недостоин жалкой фотографии на полароид. Лёгкими мазками кисти Антон подчеркивал впалую ямочку между указательным и большим, красным оттенял точки натяжения — суставы, фиолетовым отражал на бумаге тоненькие нити. Ромка никогда не был его натурщиком, слишком по-пидорски. Но Антон не унывал. Запоминал каждую точку, линию, завиток, когда смотрел как он выводил корявые буквы на клетках тетради. И Антон словно мысленно разукрашивал его движения в живом времени, будто мажет холодной гуашью (а лучше маслом) по горячим, шершавым и грубым, придерживая за запястья. Не подумайте, это был обычный интерес, который поймёт любой художник, когда тебе любопытно разглядывать чужие носы и ровную линию челюсти. Когда замечаешь как интересно падает свет, в тысячный раз киваешь самому себе как точны пропорций человеческого тела… и руки, конечно. Изящные и тонкие с длинной ногтевой ложей. Максимально женственные и словно парящие. Их видишь в небе, как они еле касаются к облакам, как к сладкой сахарной вате. Это были руки Полины. И хоть она никогда не отказывалась от возможности стать натурой, Антон не просил. Боялся ли, или ожидал, что подумает не то, но лишь украдкой поглядывал и не так точно запоминал. Но точности для неё и не нужно было. Антон рисовал, как она осторожно держала спелую ежевику, словно в приятной дымке после дождя. И обязательно акварелью, нарочно не стирая такие же невесомые линии наброска карандашом, нанося поверх него, стараясь не переборщить с водой. Антона не интересовала Полина. И если он внимательно рассматривал её горящие глаза и робкую улыбку, не означало, что это было что-то большее, чем поиски вдохновения. Но он улыбался в ответ, мягко и тепло, ведь все, кто были добры к нему, получат доброту в ответ. Женские руки не давали в полной силе поиграться с цветовым решением. Мужские, тяжёлые и грубые. Когда Антон рассматривал свои собственные, он воображал, что у него такие. С широкой ладонью, ярко выраженными венами, настоящие руки. Но он разочарованно вздыхал, понимая, что натура из него такая себе. И все остальные пацаны в классе тоже. Кроме одного. И возможно, эта грань между интересом и заинтересованностью становилась все тоньше и тоньше. И Антон ходил по лезвию ножа-бабочки, того самого, который Рома крутил от скуки, слушая как Бяша весело рассказывает о какой-то херне, на которую Антону было абсолютно плевать. То, как уличный фонарь играл тенями по впадинкам выбитых костяшек… Как бы он в один момент остановил танец стали и толкнул бы Антона к стене с такой силой, чтобы выбить судорожный вздох, приставил бы в опасной близости нож, позволяя ощутить прохладу и тяжесть рук… Антон смаргивает оцепенение, выныривая из толщи воды, включаясь в разговор. В эту ночь он не заснул, пока не взял в руки чернила. Со всей силы он давил на перо, оставляя кляксы и вырисовывая длинными и размашистыми движениями углы. Так же быстро и резко, словно разрезали воздух крылья бабочки. Лист заполнялся чёрными пятнами, руки не увидеть. Разорвать, выкинуть, достать новый. Ящик стола постепенно наполнялся отрывками тетрадных листов. Антон сходит с ума. Но разве это важно? Минутный порыв вдохновения, не более. Когда долго ворочаться на кровати и вспоминать о событиях минувшего дня помогают рисунки. Вылить злость на бумаге, душевные травмы. Но откуда они? Антон решил оставить этот вопрос на потом. А рисунки выкинуть. На всякий. Почему Антон никогда не замечал ничего, кроме кистей? Может потому что Рома мудак, косящий под гопоту, и никогда не вылезает из своей олимпийки. Но освобождение Антона, свернутая кофта на деревянной скамье, волейбольная сетка… и ебучая белая футболка. Которая задиралась каждый раз, когда Ромка прыгал выше головы, приковывая взгляд. Прозвучал визг подошв, громкий удар мяча. А может, это просто был звук громкого мата. Рома абсолютно игнорировал свист физрука и продолжал покрывать оскорблениями одноклассника за плохую подачу. Антон с трудом отвёл взгляд. И Правда, мудак редкостный. Математика не запомнилась от слова совсем. Только неосознанно выводя узоры по клеточкам, вырисовывая ровные цифры, он штриховал шахматную доску. Фигурная и надутая «5» постепенно исчезала в пасте ручки. Антон вспоминал. Прошлая школа, вторая парта первого ряда, он тогда ещё сидел не один. Уже и не помнит имени своего соседа, но хорошо помнил его тетради. Красивые, с белой и не пожелтевшей бумагой. И всегда его поля были разрисованы портретами людей. Разных, мужчин и женщин, в разных ракурсах и позах. Но постепенно разнообразные лица сменялись на одно. На девочку с очаровательной улыбкой, она заполняла листок, все больше и больше, вылезая за границы. И на вопросы о ней, одноклассник лишь снисходительно улыбался, и объяснял, словно ребёнку: «Сколько ты слышал песен о безграничной любви к кому-то? Столько же увидишь и рисунков. Когда творец влюблен, ничего не важно кроме этого человека.» Ручка хрустнула в руках. Антон слишком сильно согнул хрупкий пластик. Такая простая, но страшная правда. Антон был влюблен? Нет, глупости. Рома просто эстетически красивый, хороший натурщик, живая картина. Не более ведь, да? И подсознание отвечало ехидно: А знал ли ты, Антошка, что когда человек любит, ему абсолютно все в этом человеке кажется красивым. — Можно выйти? Во рту пустыня, Антон чувствовал на зубах скрежет песков сахары. Забежать в туалет, включить воду, умыться. Холод помогает, но не когда ты горишь изнутри. Вот бы прямо сейчас, Рома положил руку на его плечо, несильно сжал, оставляя раскаленный след. Спросил, как он. А Антон не выдержал бы, прижался губами к губам, наверное сухим и искусанным, и целовал бы до потери пульса, робко, аккуратно, смакуя на языке ноты табака и зубной пасты. А потом стандартно, выбитый зуб, потеря друга и клеймо на всю жизнь. Но зато какой опыт! Антон обречённо застонал. И почему так хочется коснуться? Или чтобы коснулись тебя. Чтобы он погладил по волосам, еле задевая кожу головы, чуть оттянул бы короткие пряди, сразу же приглаживая. А затем он поцеловал бы в лоб, нежно и легко. Так, чтобы бежали мурашки по всему телу, так, чтобы чувствовать волны тепла в груди, так, как никто другой, кроме Ромы. Антон глотнул воды. Чёрт, может это обычные гормоны? Пубертат, черт его дери. Ну конечно же. Все ведь так просто. Кто в подростковом возрасте не увлекался кем нибудь? Да неважно кем, просто фиксируясь на образе человека, просто потому что организм — ебучий шутник, который решил устроить себе представление с мокрыми снами и орами в подушку. А потом сидеть и чахнуть, как кощей над златом. Но Рома словно был чем-то большим, чем обычное влечение. Или так все говорят? Антон судорожно втянул воздух. Пора на урок, если он, конечно ещё не закончен. Сколько он простоял в туалете, он не знал. Так много вопросов, и так мало ответов, и сидя за столом дома, Антон задумчиво стучал карандашом по бумаге. Ну почему никто не написал ему справочник, ну хотя бы список! «Правила поведения в подростковом возрасте. Антон, не переживай, мы все проходим через это!» А все ли? Может он один такой, ненормальный, который сначала на руки дрочит, а потом и на гопника-твоего-лучшего-друга, который разобьёт лицо, если узнает об этом. Мысли хаотично бегали от одного к другому, уже не получалось так красиво представлять кисти Пятифана. Теперь эти руки сжимали горло, не давая дышать, рвали, то-ли Антона, то-ли бумагу. В голове каша, терялись все сравнения и олицетворения красоты. Хотелось только… на секунду, на миг… Внутри странная тревога. Что-то тяжёлое давило на желудок, прорываясь. И дышать становилось все тяжелее, голова гудела, словно сжимая тисками виски. И Антон осознал. Странное, ошеломляюще громкое шуршание было ничем иным, как обычным карандашом. И бумагу рвал не эфемерный Рома в голове, а самый настоящий Антон. И он плюёт, в кучу собирает листы и заносит руки над мусорной корзиной. Но. Рома, прыгающий над волейбольной сеткой, с задранной футболкой, уверенным взглядом и сильными руками. Антон невольно проводит за неопрятной линией подушечками пальцев. Нет. Никакие демоны не заставят выкинуть его. Захотелось придать цвету. И Маслом, как на холсте, да жаль лист офисной бумаги не выдержит такого искусства. И Антон слегка приподнимает уголки губ, понуро закрывает глаза. Тихо смеётся, сведя брови к переносице, качая головой. — «Ну и пидор же ты, Тоха.» Это бы он произнёс, увидев все его рисунки? Это бы сказал, умея читать мысли прямо сейчас? И, блядь, это просто невозможно. Кто же знал, что этот придурок, во всех своих смыслах недалеко ушедший от приматов, (если только умом, ведь Антон прикусил бы язык, заикнись кто-нибудь о внешности этой обезьяны) решит вытянуть химию на тройку в этой четверти. И мол, так и сяк: «Тох ты же мужик, в беде своих не оставляешь? Помоги с лабой, а то совсем…» С неким ехидством и быдловатостью произнёс голос в голове, искажая реальную интонацию, лишь насмехаясь над самим же собой. Помолчал бы, и так тошно! Тьфу, ну как можно не помочь, когда этот д… Рома так отводит глаза и губы поджимает? И говорит так, словно целого мира не станет, не помоги ему. И Антон, из-за глупости и добросердечности, сидит на табуретке рядом, и отмирает по частям. Потому что постоянное: «Тох, так? Тох, помоги! Тоха, а тут почему вот так выходит?» Заставляют заглянуть через широкое плечо, натыкаясь на чужие руки. И сразу ловя странное чувство, будто скрутили живот и стыд разливается от ушей до пят. И он, неловко прокашлявшись, сбрасывая ненужные эмоции, спокойно объяснял тему. Ведь, честно говоря, стыдиться было за что. Потому что в порыве «вдохновения», от которого Антон страдал уже настолько долго, что расцвели почки на деревьях, он мог нарисовать не только нож-бабочку, зажатую меж костлявых пальцев. — Ром, подай с полки вон ту тетрадь, там расчёты должны быть. И Рома достал. И Рома открыл. — …Тоха, это чё, блядь, такое! Антон пустыми глазами смотрел на раскрытый разворот. Не та тетрадь. Пиздец. Что было дальше, Антон не до конца осознал. Его просто стянули с табуретки и прижали к стене. Скула неприятно пульсировала. Рома ударил, видимо. — Ты, блядь… руки твои вырву, поганые! Тоха, ты конченный! Просто… пиздец! У Антона словно отключился мозг. Рома сожрёт его, живьём. Он не слышал ничего кроме тяжёлого дыхания напротив. Рома сжал руку в кольцо, обвил тонкую шею, медленно сжимая. Явно не в попытках задушить, причинить боль. И столкнувшись с глазами напротив, неосознанно провел пальцем другой по контуру челюсти, медленно, словно это делает кто-то другой, не он. И Антон, с белым шумом в голове, тянется к рукам, подставляя красные и обветренные под пальцы. И как же опьяняюще хорошо ощущать как Рома надавливает рукой, чтобы наконец приоткрыть чужой рот. И так же опьяняюще, как языком почувствовать солоноватый привкус. А когда Рома добавляет второй палец, неосознанно замычать от удовольствия, прикрывая глаза и прикусывая чужую руку. Занавес. Антон слышит утробный рык и Рома вытаскивает пальцы, сразу же накидываясь, как зверь. Стонет, зажимает рот рукой, когда Рома кусает его за шею, а затем ещё и ещё, всасывая кожу и с пошлым звуком и отпуская, чтобы укусить с новой силой. До сознания все слова доходят с задержкой, странное чувство головокружения и тревожности колышет в груди. Его тело тут, но разум далеко, в облаках. — Мой, мой, мой… Мой… эхом отдаётся в черепной коробке, когда Рома шепчет куда-то в шею, между укусами и сразу зализывая раны. Он тянул за ворот противной рубашки, как оттягивают ошейник, петлю. В попытках подобраться ближе к чувствительному месту, Рома чертыхается, хочет расстегнуть раздражающие пуговицы. Антон в абсолютной прострации пытается помочь, но дрожащие руки грубо оттолкают. И просто разрывает ткань, откидывая в сторону и поцелуями опускаясь вниз по бледной коже. Антон спит. Сошёл с ума. И он не хочет просыпаться, с болью кусая себя за руку, вздрагивая как осиновый лист. Ненормально, это нереально. Ещё немного, и он просто упадёт в обморок, но ради горячих прикосновений, таких желанных, грубых и ахуеть каких приятных, он готов терпеть странный гул в голове хоть всю жизнь. Это все делает Рома. Его Рома. Антон думал, что он зарезал бы его в первом же переулке, узнай он о его чувствах. А сейчас, этот придурок оставляет на его плечах засосы. И это в сотни, тысячи раз превосходит его мокрые сны. Осознание данного факта не позволяет замолчать гортанный, не скрываемый удовольствия, стон. Он запрокидывает голову назад, вновь закрывая себе рот рукой. И Рома сразу же обхватил губами дернувшийся кадык, руками огладил живот, ощущая как Антон пытается восстановить дыхание, вновь задыхаясь. Он хватает воздух как рыбка и тает, обмякает в чужой и сильной хватке. В штанах тесно, хочется коснуться, поддаться искушению, болезненное возбуждение сводит с ума. От одного только присутствия Ромы. Он сожрёт, поглотит, заполнит… и одни эти мысли заставляют закусить губу, лишь бы сдержать очередной довольный стон. Он ощущает язык на своём кадыке, вновь слышит рычание, словно и правда ему готовы перегрызть глотку. И это пиздец как пугает. и пиздец как заводит. Рома отстраняется, лишь на секунду чтобы быстро стянуть футболку, оголяя красивое и накаченное тело. А Антон, по своим же ощущениям, словно всю жизнь ждал этого момента. Тянется к прессу, но ему не позволяют. подхватывают под бедра и усаживают на скрипучий подоконник, сразу же закидывая чужие руки вверх, вжимая в холодное окно. — Я хочу тебя слышать. — Рычит Рома не своим голосом, вновь прикусывая кожу. Антон уже не властен над своим телом, перед его глазами пляшут звезды, и незнакомые ему эмоции тяжело скручиваются внизу живота. Кровать совсем рядом, но на кой черт, когда так приятно втиснутся между трясущихся ног и упереться стояком, втягивая воздух сквозь плотно сжатые зубы. Их несло, Рома схватил за чужой ремень, в попытках снять одной рукой и стягивая вниз, как и свои спортивки. Антон замирает, когда Рома тянется к его резинке трусов. Он так часто представлял этот сценарий в голове, что сейчас это кажется настолько… ненормально, нереально! Мысли отходят на второй план. Голова пуста, оставляя место лишь похоти. Плевать. Анализировать и пытаться думать в ситуации. Просто хотелось. Хотелось Рому целиком и без остатка. Антон приглушённо стонет. Мозолистые руки медленно ведут вниз, затем снова вверх, размазывая смазку. Он дышит загнанно, тяжело, не отрывая взгляда от лица Ромы. Тот поднимает глаза вновь, и Антон не выдерживает. Выгибается в спине, насколько это возможно, и тянется губами к губам, между ними миллиметры. Рома словно загипнотизирован голубыми глазами, не отрывает взгляд, рукой продолжая движения. Но когда Антон коротко и тихо стонет, выдыхая горячий пар, сводит брови, тяжело дыша, Рома сдаётся. Впивается в губы, грубо сминая под собой фарфоровое тело. Он отпускает руки от стекла, позволяя им безвольно упасть и в ту же секунду сжать его сильные плечи. Он стягивает с себя боксёры, не разрывая поцелуй. И как же приятно слышать довольное мычание в губы, когда их плоть соприкоснулась. Они рвано хватали воздух в перерывах, ловили нити слюны по подбородку, облизывая. Это было настолько хорошо, настолько приятно, до звездочек перед глазами. Обычная мастурбация и воображение никогда не принесла бы такого удовольствия. И Рома пользуется этим, прижимается грудью к груди, сминает губы под собой с новой силой и тяжело дышит. Сам контролирует темп, то замедляет, то останавливает, доводит до сухости в горле, болезненного прогиба в спине, царапин на голых плечах. Доводит и берет, по праву его. А Антон запоминал каждое движение, зарисовывал на подкорках памяти своим пьяным умом. Как тогда рисовал руки, которые сейчас свободно гуляли по его ключице и шее. — Ещё, ещё, ещё, — Скулило что то внутри Антона и он в бреду шептал, прежде чем вновь слиться в поцелуе. Пошло причмокивая, Рома зубами оттягивал нижнюю губу. На вожделение затуманило разум, он хотел Антона всего, хотелось раздвинуть его колени шире и выебать как последнюю шлюху до ватных ног и звонких стонов. Его хотелось сожрать, такого сладкого и податливого, как горячий пластилин. Он прилипал к кончикам пальцев, послушно выгибаясь навстречу грубым движениям рукой по члену. Об этом думал Рома, когда рычал, вновь искусывая губы до едкого покалывания? Антон пиздец хотел, чтобы это было так. Слишком хорошо, чтобы таковым не быть. Он обвил ногами бедра Ромы и разорвал поцелуй. Антон был так близко, сводил прелестные светлые брови к переносице и тихо стонал, бесстыдно смотря в глаза напротив. Звонкое и короткое «А», словно сломанное и зацикленное радио, вылетало из его рта, постепенно нарастал тембр и скорость. Пока оно и вовсе не пропала в глухом и беззвучном стоне. Замирая в грудной клетке, перекрывая дыхание. Прежде чем вновь возобновить судорожные вдохи, словно скатываясь с горы. Антон кончил, а за ним и через пару движений дошёл до пика Рома с приглушённым стоном. Они тяжело дышали, как загнанные звери, Антон лбом уткнулся в плечо Ромы, сглатывая. — Пиздец… — слова выходили тяжело, хрипло, слюны было слишком много, абсолютно не облегчая горечь во рту. Рома навалился сверху на согнутую спину и какое-то время молчал, осмысливая. Затем уверенно кивнул и хмыкнул. — Пиздец, — Антон кожей чувствовал его горячее дыхание на ухе. — А я то думал… Ты меня убьёшь, если узнаешь. — Я тоже так думал. Пока ты мне снится каждую ночь не начал, еблан, — сухо выплюнул Рома, отстроняясь. Он нахмурился — Это чё теперь получается? Я пидор что-ли? Ну какой же придурок. Антон закатил глаза и хрипло рассмеялся. — Конечно нет, что ты! Всего-то подрочил лучшему другу, что не так? — Да завали ты со своим сарказмом! — Заорал Рома и натянул штаны. — Бля-я-я-ять, ну какой же все-таки ты нахуй… И он неуверенно коснулся рукой чужой щеки, пальцами поглаживая. — Ну чё, Тох. Рисунки то свои покажешь? — Нет. Стыдно. Ты же мне свои сны показать не можешь, а? Рома цыкнул. А затем улыбнулся. И улыбку его было не описать. Такую улыбку не показывают кому попало, она была… тёплой и мягкой. Тихой. Предназначенной только одному единственному Антону. И так странно было осознавать, что Рома гладил его сейчас по лицу, с нежностью совершенно не присуще образу гопника с района. И от этого хотелось пищать. — Но я ведь твой… забыл? Шёпотом сказал Антон. С трепетом в сердце, с бабочками в животе. Было страшно, может быть сейчас Рома ударит его за эти слова, пошлёт куда подальше… но нет. Он улыбнулся шире, вздыхая. — Мой. И весь мир исчез. Так странно осознавать это. Ведь это было самое странное и сумбурное признание в любви которое вообще не должно было случиться. Но оно произошло. Антон улыбнулся, во все тридцать два. Страдая от неразделенной любви около полугода, а может и больше кто знает, Антон забыл, что вообще была возможность узнать, что тебя оказывается, все это время любили в ответ. И он рассмеялся от абсурда и глупости всех этих страданий, если бы они просто поговорили. Но какая разница, если сейчас эта щемящая тяжесть в сердце наконец-то исчезла.