Восточные сказки

Неужели звёздам было угодно сыграть злую шутку — сложиться так, чтобы Ирина встретилась с ним за тысячи километров от дома, от Москвы и Санкт-Петербурга, расстояние между которыми обещало стать ей пропастью, никогда больше не приводящей к дописанной и позабытой главе прошлого, но несправедливо-непредвиденным образом сжалось до точки, в которой их разошедшиеся в разные стороны дороги пересеклись. И кто был повинен в том, что точку эту наметили где-то у подножия Кавказских гор и в те редкие дни, когда желание затеряться в моменте с одним-единственным человеком казалось таким близким к осуществлению? Не находя ответа, эти мысли беспорядочно крутились в женской голове, пока Павлова обречённо всматривалась в осунувшееся, запущенного вида лицо человека, которому щедро и безбожно по отношению к себе отдала почти тридцать лет жизни. Бывший супруг будто бы искренне радовался встрече, но улыбка получалась, как и всегда, ехидной. — Где бы мы ещё встретились… — процедила Ирина сквозь сложенные в подобие слабой улыбки губы, опасаясь, как бы через них не вырвалось недовольное, раздраженное шипение. — Здравствуй, Коля. — Прекрасно выглядишь, — Павлов потянул руку, намереваясь коснуться её плеча, но женщина лишь кивнула и отступила на шаг. Запоздалые комплименты веселили её, заставляя кривить губы едкой, плохо скрываемой усмешкой. Чужим жёнам всегда делают больше комплиментов. Он всегда делал. Они смотрели друг на друга, заново знакомясь: знакомясь с теми переменами, что произошли после распада их союза, с трудом узнавая в друг друге образ некогда родного человека, замечая невозможный контраст. Они были противоположностями, которые, вопреки кем-то придуманным законам, не притягивались — напротив, отдалялись, пока и вовсе перестали вспоминать, что значит «муж», а что — «жена». Они были чужими. Намного раньше, чем в это мгновение неожиданной встречи. Всё, что осталось у Ирины от трёх десятилетий жизни, канувших в небытие, — её фамилия. Его фамилия, которая давно стала с ней единым целым — подходила ей даже больше, чем ему, — и никогда не вызывала мыслей о смене. И остался их сын. Но всякий раз это краткое, бесценное для каждой матери слово острым лезвием проходилось по сердцу пониманием, что сын остался не с ней. Не на её стороне. Не в желании узнать её. А потому Павлова хотела лишь развернуться и пойти дальше своей дорогой, как пошла бы мимо любого прохожего в этом городе. Но тот, кто с недавних и одновременно незапамятных времен делил с ней эту дорогу, пошёл навстречу сам, ещё не догадываясь о незапланированном собрании старых университетских товарищей: — Ириш, я не знал, какое выбрать, поэтому взял и красное, и белое, и даже розовое. Кривицкий, чьё воодушевлённое и безмятежное настроение было обусловлено волшебным вечером в компании жены, выплыл из лабиринта стеллажей, прижимая к груди три тёмно-зелёные бутылки. — Гена… — повернув голову, только и успела произнести Ирина, прежде чем он в несколько широких шагов оказался рядом. — Надо же… — Геннадий, быстро поборовший эмоции неприятного, неловкого удивления, лишь присвистнул. — Где бы мы ещё встретились! Николай, перед чьими глазами развернулась до смеха неожиданная и нелепая картина, которая в дни, когда паспорт ещё не знал штампа о расторжении брака, не была способна присниться и в жутком сне, нахмурил брови. Они даже думали одинаково. Одинаково реагировали на его лицо. Выглядели одинаково… счастливо. Когда женщина в изумрудном платье ещё была его женой, золотое кольцо на её безымянном пальце выглядело как опостылевшее обязательно, как долг, как оковы. Неужели ради Кривицкого — ради своего некогда самого страшного предателя — она снова, она добровольно подставила этим оковам руки и сердце? И была непритворно счастлива? Когда Ирина ещё была с Николаем и в горе, и в радости, зелёные глаза затемнялись нешуточным недовольством от звучания этой формы имени — от «Ириши». Не любила. Не терпела и не уставала твердить: «Не зови меня так. Я тебе не наивная девчонка». Стало быть, Кривицкому можно? Ему позволительно? Кривицкому не только прощается, но и сопровождается той самой искренней улыбкой наивной, юной девчонки… Павлов встрепенулся, словно порыв холодного ветра коснулся его тела. Он и сам больше не был рад и весел встретить их. Их, чей союз выглядел, как мировая глупость. Странность, несправедливость, парадоксальность. Их, которые в этом союзе смотрелись так правильно и гармонично, будто это они прошли рука к руке тридцать лет, а не Николай отдал столько же, чтобы Ирина отпустила, забыла боль и разочарование своей молодости: забыла, каково это — любить Кривицкого. Но она не забыла. Но Геннадий вернулся, и их дороги — пути, что, как оказалось, и без того не расходились, всегда соединялись едва различимыми, поросшими, но всё-таки тропками — снова пересеклись. И в этой картине мира не было места Павлову, который ещё совсем недавно — за мгновение до случайной встречи — полагал, что бывшая супруга бросилась в омут второго брака из отчаяния. От боязненной перспективы остаться на закате жизни в одиночестве. Но Ирина, рука которой любовно обхватывала предплечье Кривицкого, всем видом вынуждала его признать ошибку — расписаться в поражении и смириться. Досада и уязвлённое самолюбие завладели всем естеством Николая. Безусловно, новость о замужестве бывшей супруги в срок долетела и до Северной столицы. Однако видеть её с Кривицким — их, таких беззаботно и бессовестно счастливых — воочию было от того известия не менее дурно. До клокочущего возмущения неприятно. Но можно ли, нужно ли было Павлову становиться ещё одной каплей в победном бокале Ирины? Стоило ли дарить этой женщине продолжение сладостного вкуса триумфа? Твёрдо решив, что это невозможно, Николай перестал думать о спешном уходе и расставании с друзьями былых лет. Отравлять драгоценные минуты Ирины невольно осталось нерушимой — неразрушенной — традицией. — Как вы? — озвучил вполне закономерный вопрос Павлов, когда они покинули винную лавку и вновь оказались на ночной улице. Ирина, одними глазами выразив Геннадию все оттенки эмоций, двинулась с ним прочь от магазина, теша крохотную надежду, что Николай, словно дворняга, на которую не обращают внимания, отстанет, переключится на что-то другое, прекратит их преследовать, ничего не добившись. Но всё же она слишком хорошо знала бывшего мужа и то в его характере, чему никогда не было суждено перемениться. — Мы? Хорошо, — Ирина обернулась, чтобы сказать это ему прямо в лицо, но бывший супруг уже поравнялся с ними, подпирая её с левой стороны. — А вы? Как вы, как Санкт-Петербург? Нарочно выделяя местоимение, обозначающее непреодолимую дистанцию между ними, она едва ли ощущала интерес к будущему ответу. Но всё-таки в чём скрывались причины столь жалкого вида Николая? — Санкт-Петербург стоит, я тоже, как видишь. Вот, прилетел на научно-практическую конференцию и решил совместить полезное с приятным — узнать Дагестан. Когда ещё была бы такая возможность? Раньше то ли путешествия были непозволительной роскошью, то ли никто не хотел никуда ехать. А сейчас… Сейчас как-то не до путешествий уже. — Я вижу, да… — сомнительно усмехнулась Ирина на услышанную исповедь бедного петербуржца. Неужели он и вправду решил завуалированно припомнить ей их семейную жизнь, где вылазка за МКАД была редкостью, а к морю — и вовсе чудом? Только отчего в этом напоминании слышался упрёк, если самым тяжёлым на подъём в их семье был её «глава»? Однако ответы на эти вопросы действительно больше не волновали её. А для понимания того, почему сейчас Павлову было не до путешествий, ей и вовсе не были нужны его комментарии. Он, конечно, умолчал о холостой жизни — о том, как все попытки отношений со студентками или коллегами не выросли во что-то более глубокое и важное. Умолчал о работе, которая давно стала нуднее, тягостнее, безрадостнее и при том, что главнее, дешевле в оплате. Умолчал о том, как обидно было в злости пророчить ей одинокую, покинутую старость и самому оказаться погребённым в этой бездне. Как обидно вдруг оказалось встретить её безоглядно влюблённые — но в другого — глаза! Как неприятно вдруг оказалось встретить её — пусть Артём и рассказывал о них — вместе с Кривицким, на чьём лице при обращении к ней читалось вселенское удовольствие! Ирине не нужно было услышать о чём-то подобном. Глядя на него, неухоженного, забросившего себя, ещё больше постаревшего, это подобное ей и представлялось. Павловой было досадно лишь из-за того, что сын всеми возможными чертами пошёл в отца. Самую малость. До глубины души. Но никто об этой боли больше никогда не узнает. — Артём, кстати, только сегодня звонил. Сказал, что они собираются в Италию… — Я рада за них, — Ирина без раздумий перебила бывшего супруга. — Но мне это неинтересно. — Ира… — Кривицкий, до этого не вмешивающийся в сотканный из неприязни и нервов диалог, подал голос и в успокаивающем жесте коснулся её руки. Только бы обмен и без того нелюбезными репликами не обернулся более опасным столкновением мнений и интересов. Только бы она отпустила Николая с миром и забыла эту встречу, как своё наваждение о былом. Упоминание Артёма заставило Геннадия невольно поёжиться. Кому, как не ему, было известно, сколько дней и ночей Ирина провела напополам с этой болью: с осознанием предательства, отчуждения, отрешения единственного сына, который будто бы и сам не понимал, что делает и совершает, — не видел в происходящем ничего, что было бы «за рамками»? Быть может, он был таким всегда, всю свою жизнь? Просто она не хотела замечать? Боготворила, обожествляла, как и положено любой любящей матери… Пока не вынула из спины нож. Меньше всего Кривицкому хотелось бы снова видеть её той вариации — опечаленной, разбитой, уничтоженной. С блеском застывших в глазах слёз, которые она так старательно от него прятала, видимо, не замечая, что безуспешно: в изумрудной глубине её взгляда Геннадию никогда не спутать сияние искреннего счастья с отцветом болезненного разочарования. Ей не утаить от него ни одного переживания. Ей больше не быть со своими горестями один на один. — Всё в порядке. Пойдём уже в отель, я устала, — словно прочитав в его глазах, подсвеченных тусклыми отблесками городских фонарей, все безмолвные и беспокойные мысли, Павлова приняла решение уйти по-английски — поступить самым благим образом из всех возможных в это мгновение. Прислонив плечо к плечу Кривицкого, она уже было успокоилась и отпустила не самый приятный эпизод отпуска, когда Николай окликнул их и снова в пару широких шагов оказался рядом: — Как-то не заладилась наша беседа… У вас на завтра какие планы? Ирина и Геннадий торопливо переглянулись, но, очевидно, зрительного контакта такой продолжительности не хватило для синхронизации, для звучания их фальшивой песни в унисон. — Мы завтра в горы собирались… — Мы завтра уезжаем. — …Так что продолжить беседу никак не получится, — завершил свой вариант Кривицкий, несмотря на молниеносно пришедшее осознание рассинхронизации. Павлова, отвернув голову к тёмной стороне улице, закатила глаза и молчаливо взмолилась в негодовании. Вероятно, фортуна определила, что второй раз подряд им не повезёт сойтись мыслями — удачи будет в избытке. — В смысле в горы уезжаем, да, — исправилась Ирина, всей душой надеясь, что Николаю в его научном путешествии нечего делать над пропастью Сулакского каньона. — Всего хорошего. Он кивнул, когда она, уводя за собой Кривицкого, уже начала скрываться в тени. — Какое всё-таки совпадение… Может, встретимся и там, — произнес Павлов, вглядываясь в медленно растворяющиеся в ночной дымке силуэты пары. Услышала ли? Не имеет значения. «И что она всё же нашла в нём?» — ревность странного характера одолевала его. Мысль о том, что однажды Ирина окажется с другим, никогда не тревожила его так, как сбывшаеся перспектива ещё раз увидеть её вместе с Кривицким. В чём была его особенность? В чём состояла его тайна и какой силой он околдовал её, некогда клявшуюся никогда более не вспоминать этого предателя? Знал ли Павлов, что во времена их брака Ирина, читая научные статьи одного израильского хирурга, позволяла себе думать и вспоминать вовсе не о медицине и её достижениях? Мог ли представить, сколько раз, глядя на черты сына, она воображала, какого цвета были бы его глаза и каков был бы его характер, будь он не Артём Николаевич — будь он с другим отчеством?.. Доказывала бы она в поисках сердца, что не существует в этом мире ничего невозможного для любящей женщины, если бы болен вдруг был он, а не Кривицкий? Но Николаю всё это было неведомо — всё сохранилось тайной, которую загадочная жена, так и оставшаяся для него непрочитанной книгой, унесла с собой за ограду их тридцатилетней истории. Сегодняшним вечером искрящиеся спокойным, неподдельным счастьем зелёные глаза говорили громче любых нераскрытых тайн. — Ты с ума сошёл? — где-то на подходе к отелю Ирина нарушила их уютное молчание так резко, что Геннадий невольно вздрогнул. — Мне что, врать тебя учить? Ты перед кем такой честный и деликатный? — Ир, ты чего? — Это я у тебя спросить должна! С ним, — она указала рукой куда-то за спину, намекая на недавно встреченное недоразумение, — лучше не связываться, и тебе, кажется, это известно ещё со студенческих лет, нет? Выдал бы все подробности… Почему только на завтрашнем дне остановился? Хочешь, наверное, ещё встретиться, пообщаться, повспоминать? — Ты утрируешь, — когда Кривицкий, наконец, понял, в чём причина столь ярких и яростных возмущений, то ласково приобнял жену за плечи, склоняя голову к её голове. — По-моему, он уже и сам не рад, что встретил. Даже больше, чем ты. Посмотрел — и будет теперь всю оставшуюся жизнь винить себя, что потерял такую женщину! Ирина самодовольно ухмыльнулась. Павлов и вправду выглядел растерянно, когда они с Кривицким непреднамеренно оказывали на него моральное давление своим видом безмятежной, по-прежнему нежно влюблённой супружеской пары. На мгновение ей даже стало жаль его. Но разве что на мгновение. — А по-моему, это он расстроился, что ты такой довольный, как объевшийся сметаны кот, — тыльной стороной ладони она хлопнула его по животу и рассмеялась. — Вот видишь, сметана моя, а ты ещё злишься, — Геннадий перехватил совершившую на него покушение руку и, соскучившись по этому теплу, оставил её ладонь в своей. — Мы вдвоём его расстроили. Сжалилась бы над бывшим мужем… — Обойдётся. А ты начинай думать, что будешь делать, если встретишь его завтра. Я компанию — тем более такую — не искала. — Не волнуйся, — Кривицкий забрал у неё ключи от номера и, вставив их в дверь, развернулся вполоборота, — я буду любить тебя так же сильно, как и когда он не смотрит на нас. Розоватые губы растянулись всё в той же бессовестно счастливой улыбке, и зелёные глаза, хитро прищуренные в полутьме коридора, скользнули по мужскому лицу с удивлением. Какая дерзость. Какая непозволительная наглость и самоуверенность! Какая невозможность с ним не согласиться — не поддаться ему и его идеям…