Я буду подчиняться

Скучное собрание требует включенности, и Дазай готов её дать. Готов даже быть ответственным в нужный момент, как бы его напарник не убеждал его в том, что Осаму по-прежнему глупый ребенок и инфантил, которому требуется поводырь, но у Дазая все было под контролем хотя бы на этой территории — на территории портовой мафии. То место, где он все контролирует. Осаму слушает внимательно, хотя, честно, его мысли витали где-то не здесь — он все чаще засматривался на Накахару, что был на него со вчерашнего дня жутко обижен, и, честно признать, Осаму это волновало. Он легко мог играть безразличие или полное понимание ситуации, но он всегда думал об этом — Накахара ему важен, Накахара ему дорог, и его недовольство всегда будет сказываться на состоянии Осаму. На его собственных ощущениях и полном разочаровании в том, что парень не особо желает считаться с ним. Особенно, как с боссом. Чуя складывает руки, глядит абсолютно безразлично и даже как-то зло сквозь него — естественно, он снова оказывается не у дел, когда что-то происходит, а ему запрещают командовать в собственной зоне ответственности. Они не так давно потерпели лёгкий коллапс с одной операцией, которой управлял Чуя, и, естественно, проигрыш немного сказался на его настроении. Только расстроил его походу не сам факт потери бойцов, а то что Осаму не дал спихнуть вину на себя. Снова ссоры, выяснения отношений, попытки Чуи показать, что он значит больше, чем просто правая рука, и попытки Дазая заткнуть этот фонтан, чтобы разобраться спокойно самостоятельно с тем, что произошло. Чую не слышали и не слышали. Дазай всегда в такие моменты запирался в себе, желая обдумать и не желая принимать чужое мнение — Накахару это бесило жутко, ведь это была любимая тактика Осаму в сложный момент. Дазай не любил обсуждать важные вещи с горяча на эмоциях, он знал, что лучший способ — сделать паузу, остыть и прийти к решению с холодной головой. Но Чуя ведет себя, как головорез с чешущимися кулаками, поэтому эта тактика почти никогда не срабатывала. На Чую напала сильная обида. Накахара пытался достучаться до босса разными способами, но, кажется, с повышением у Осаму появился новый приоритет — собственная важность. Не слушать никого, считать себя всегда, везде и во всем правым. Потому что он же теперь босс, он же теперь самый важный — с мнением других можно и не считаться, когда ты важная шишка.  Чуя вчера понял, что говорить с ним бесполезно и пытаться что-то объяснить — тоже, особенно когда мужчина не желает тебя слышать. Накахара не обязан повторять одно и то же, как ебаный попугай из раза в раз, вдалбливая в голову, что отозвать Чую посередине операции ради его маскарада было самым тупым решением. Правда, на случившееся у них были разные точки зрения. На собрании висела тяжелая атмосфера — то ли от дурного настроения самого босса вместе с его тяжелым взглядом на посторонних, то ли из-за напряжения в теле и лице его правой руки. Не ясно, кто из них больше пугал и вносил опасности в комнату. Но ясно было одно — с этим делом придется разбираться. — Сколько человек вчера погибло? Голос пожилого мужчины пробирается сквозь монотонное обсуждение, и Дазай поднимает на него взгляд, чтобы выучено спокойно проговорить: — Мы лишились… — Двоих убили, пятеро ранены. Временно находятся в портовом госпитале. Голос Чуи раздался так внезапно и громко, что сперва Осаму даже не понял, что произошло. Он выпрямился как будто вынужденно и перевел взгляд на подчиненного — Чуя перебил его так нагло и безапелляционно, словно в этом не было ничего такого. И, возможно, остальные тоже не заметили — не многие еще привыкли к тому, что теперь Дазай главный, и не многие еще привыкли к легкой смене иерархии. Только вот поведение Чуи здесь отличалось кардинально — он всегда знал, кто его босс, всегда знал кому он обязан быть преданным. Он знал, кто главный и кому он обязан жизнью, в случае опасности, и тем не менее, он делает это нарочно. В этом кресле всегда сидел главный, и если к не у обращаются — перебивать его опасно для жизни. Осаму обуял лёгкий укол стыда, словно его опозорили. Даже когда никто не заметил — Чуя не должен себе позволять такого, а Осаму по-прежнему остаётся боссом мафии, чтобы его могли взять и перебить. И неважно, кто это будет: Чуя или кто-то еще. Что-то внутри зашевелилось, что-то более зрелое и грубое, чем детская обида на чужую пакость, скорее что-то желающее как можно скорее выцепить его и уничтожить. Естественно, при посторонних Дазай никогда бы не стал отчитывать Накахару или говорить, что тот не прав — у Чуи должен быть авторитет при его подчиненных, и Осаму не смел его рушить. Достаточно будет того, что Чуя сам будет знать чего стоит перебивать босса. Дазай не отрывал взгляд от Накахары до конца собрания. Чуя чувствовал это, хоть и не понимал, что не так — постепенно его ладони пробрала легкая нервозность. Он не любит, когда Осаму смотрит на него так, когда прожигает затылок тяжелым взглядом, словно заколачивает в него гвоздь, а Чуя даже не понимает из-за чего его босс может злиться. И все же Накахара злится и сам, а значит его вины нет — они вчера весь вечер ссорились из-за этой ситуации, так ни к чему и не пришли. И, видимо, что-то пришло Осаму в голову совершенно внезапно. Когда Накахара выходит из зала собраний, он щупает карманы в надежде найти сигареты и зажигалку, уже желая выйти из душного здания мафии, чтобы проветриться, но что-то слишком крепко и болезненно сдавило запястье. Чуя недовольно разворачивается, поднимая голову на Осаму, тем не менее руку не вырывая — он не успевает даже ничего спросить, из кабинета начинают выходить все остальные. Накахара смотрит с явным недовольством, не понимая почему его задержали, Дазай же не спешит одарить Чую своим взглядом, желая сперва убедиться в том, что все разошлись и не греют уши в коридоре. — Что случилось? — наконец спрашивает Накахара, но ответа не получает. Получает лишь утягивание Чую за собой к стене подальше от прохода, и Накахара поражен такой наглостью, но он не препятствует. Не имеет права. Пока в душе лишь зародилось лёгкое волнение от такой грубости — что уже успело произойти за это время?  — Осаму, блять, не беси меня, — Накахара пихает его в плечо, но и вторая рука оказывается сжата.  — Чуя, напомни мне, к кому сегодня обращался Хироцу на собрании? — Осаму загораживает собой, наверное, весь белый свет, наклоняясь к Чуе и также не отпуская его запястье. Вопрос звучит вполне конкретно, не грубо, но все равно достаточно грузно, из-за чего Чуя теряется. Он смутно догадывается к чему Дазай это спрашивает. — Я не помню. Скорее всего, к тебе? — Чуя не играет, он правда смотрит Дазаю в лицо с полной уверенностью в том, что его прижали здесь абсолютно без причины и в то же время непониманием чего от него хотят. Осаму не торопится отвечать, сперва он поднимает одну бровь, а после отпускает его локоть, но лишь для того, чтобы упереться в стену возле лица рыжего. — То есть обратился он ко мне? — Ну, вроде бы. — И кто ответил ему? И тут Чуя все понял — понял, что осекся, что Осаму замечает больше, чем Накахара и сейчас он зол. Это было важно — это была не бытовая встреча, когда можно просто извиниться и сказать, что впредь будешь внимательнее — это подрывало авторитет и важность слов самого босса перед всеми, а главное, Осаму ничего не сказал ему. Переживал о самом Чуе, не стал ставить его в унизительное положение перед подчиненными в тот момент.  — Я… — Чуя не дает заднюю, отвечает спокойно, хотя в горле встал ком. Он хотел начать оправдываться, но не нашел слов — теперь это выглядит так, словно он полностью принял вину на себя. Что ж, это его ответственность, он должен научиться принимать её — и все же, сделал он это не специально, они всю жизнь были партнерами, как два равных члена мафии, а то что случилось сейчас — очень выбивает из привычного ритма жизни. И теперь Чуе нужно научиться держать язык за зубами, когда нужно, — я не специально. Осаму не слышит его. Он осматривается последний раз, чтобы убедиться, что в коридоре никого нет — надо же, так мило, что он переживает о том, как бы кто не застукал их разговор и не узнал, что Осаму отчитывает Накахару за не соблюденную субординацию. Это малость польстило, ровно до того момента, как Осаму вновь повернулся к нему, открывая дверь в свой кабинет рядом и не схватил Чую за локоть вновь — в этот раз Накахара не успел понять, как они оба оказались в помещении, и как за Осаму захлопнулась дверь. На замок. Заранее, чтобы никто не смел помешать им. Что теперь с ним сделает Осаму догадаться не сложно: накажет, оттрахает, может, что похуже — у Чуи уже сводит одновременно от предвкушения и неизвестности. Дазай в гневе одновременно пугающее и пиздецки горячее зрелище, порой он слишком перегибает палку, сжимая пальцы на шее Накахары или оттягивая его волосы так, что Чуя скулит от неприятных ощущений или хватает его за запястье, чтобы остановить и постараться проконтролировать хоть что-нибудь. Пугало ли это? Порой да. А порой Чуя относился к этому, как к игре — Дазай никогда не знает когда Чуя злит его намеренно, а когда просто отбивается от рук и заставляет Осаму вновь применять на себя роль укротителя. Честно говоря, порой Чуя и сам не понимал, когда ему нравится, а когда это просто страшно.  — Осаму, я же сказал, — Чуя сперва отходит к столу, замечая, как на него надвигаются, только спиной он утыкается в стол сзади себя и замирает на месте. Он снова перебивает Дазая, — это вышло случайно. Да и я более осведомлен в том, что было вчера с моими подчиненными. — Ты должен понять только одно — ты не имеешь права перебивать меня при посторонних, особенно, когда обращаются к твоему начальнику. Даже если у меня спрашивают про тебя, — голос Осаму абсолютно спокоен, он не груб и не ласков одновременно, Дазай оказывается прямо перед ним, словно его широкая фигура мгновенно вдавила Чую в стол сзади него, и теперь Накахара ощущает себя таким маленьким и ничтожным перед ним. Как будто Осаму олицетворял собой силу и власть в прямом значении этих слов, — ты это понимаешь? — Я знаю. Не делай драму из такой мелочи. Чуя предпринял последнюю попытку к бегству, словно она может как-то помочь, но сам понимал, что дело далеко не только в этом собрании. Чуя банально не слушался его. Не подчинялся, делал что хотел, Осаму позволял. Осаму баловал, слишком позволял упиваться своей безнаказанностью и вседозволенностью в мафии, Чуя знал, что Дазай ему позволит все — все, кроме наглости в сторону самого Дазая. И Чуя должен получить наказание, он знает это, знает, почему Осаму отвел его в место без посторонних глаз, почему они сейчас наедине, Дазай вполне себе изобретателен на пытки и наказания. И для Чуи он явно придумал что-то особенное, даже страшно подумать. Дазай ласково касается ладонью его щеки, поглаживая большим пальцем. Такая резкая смена настроения малость пугает, неужели он сейчас этой же рукой может его ударить? Но этого не происходит. — Иди сюда. Чуя на секунду млеет. Ему не понятно, чего хочет Дазай, но он позволяет ему подхватить пальцем собственный чокер и утянуть его в сторону небольшого диванчика в кабинете. Осаму отпускает его как-то резко, присаживаясь первым. Чуя минуту тупит, пока его не тянут на себя — Накахаре кажется, что он должен играть роль покорного провинившегося подчиненного, заползая к нему на колени, но Дазай останавливает его с легкой насмешкой в глазах и говорит «нет, не так». — Что? — Чуя смотрит ему в глаза, не понимая чего от него хотят, как в миг Дазай тянет его вниз за руку, заставляя упасть на себя и укладывает на своих коленях так, что теперь зад Накахары был уязвим как никогда, — блять, Дазай! Вот это правда было куда более унизительно, чем быть отчитанным боссом перед всей верхушкой мафии на собрании. Быть им же отшлепанным. Накахара распахивает глаза, тут же поднимаясь на руках, но ладонь Осаму опускает его обратно, надавив на лопатки. — Не дергайся. Чуе хотелось что-то съязвить в ответ, вырваться и послать его к черту, но он не двигается. Осаму еще не в гневе, но и ворошить эту рану будет глупо — пока Накахара испытывает смешанные чувства. Он не согласен и не хочет быть униженным, не хочет давать ему власть над собой, особенно такую — позволять ему вытворять с собой такое было просто выше его гордости. И в то же время эта самая гордость замолкала под тихим подвыванием вины: естественно, он все понимает. Он ведь не глупый, он знает, что авторитет босса стоит превыше всего, что любой подобный выпад показывает, что не считаться с его мнением может каждый, что Дазая не слушают, что Дазай не страшный и не опасный. А это вовсе не так. Изредка, но Чуя испытывал страх рядом с ним — и, возможно, Дазай единственный человек, который мог это чувство страха в нём вызвать. Если не думать о прошлом и не вспоминать Верлена, проводя некие параллели между ними — возможно, они с Полем чем-то похожи, и это отнюдь не лучшие качества. Черт, Чуя думает совершенно не о том вместо того, чтобы предпринять попытку поставить его снова на место. Но Чуя не хочет, он банально не хочет: да, Накахара главнее в их отношениях, но работа требует субординации и подчинения. Дазай действует молча. И это малость напрягает, когда он задумывается о чем-то без обвинений вслух и делает, что ему захочется — Чуя ощущает чужие пальцы на своих ногах и бедрах, Дазай крепко сжимает его ягодицы, и Накахара ощущает стыд. Это просто ужас — острые колени Осаму упираются в грудь, пока пальцы мужчины спускают с него штаны до колен. Накахара на секунду прикрывает глаза, вспоминая, что они по-прежнему в стенах мафии, что становится еще стыднее. И это наказание по своей сути совершенно не жестокое, не грубое — унизительное, максимально неприятное именно для Накахары. Дазай оставляет первый внезапный шлепок — Чуя громко ахает, совершенно не ожидая его. И не ожидая, что Осаму будет бить сильно — не в полсилы, как прежде, не для того, чтобы слегка подразнить и поиздеваться в основном грязными разговорами, а именно наказывать его, как маленького ребенка. Дазай упирается ладонью в лопатки, придавив Чую к дивану, второй ладонью вновь проходясь по округлым ягодицам. — Считай удары. Приказ звучит грубо, пока Чуя глубоко вдыхает. В прочем, это было не так страшно — ладонь Осаму не самый опасный девайс, которым Накахара мог получить. Это не самое болезненное, что он испытывал, хоть и кожу действительно неприятно жгло от резких ударов и той силы, которую Дазай желает вложить. — Мх, — Чуя сжимает губы и убирает голову в локти, когда Осаму оставляет еще один шлепок, — три. — Я не слышу. — Третий. Чую заставляют быть включенным и сосредоточенным, не дают упасть в стыд или слепое возбуждение, хотя член и так начинает подниматься. Дазай знает, как делать это правильно — в его руках порка становится не столько страшным занятием в воспитательных целях, сколько приятным возбуждающим вечером, поскольку обычно он применял свою любимую технику. Мягко гладил с ласковыми словами, крепко сжимал ягодицы Чуи, а после оставлял первый не сильный удар, который скорее разогревал. И Накахара плавился под ним, неспешные слабые шлепки скорее заставляли его таять на коленях мужчины, подставляясь самостоятельно под них, чтобы получить больше — они расползались по телу приятной волной мягкого возбуждения, пока Осаму не включал его в процесс резким более ощутимым шлепком. Он был контрастным и таким необходимым, кровь приливала к бедрам и ко всем чувствительным зонам. Порой правильная порка могла довести Чую до оргазма без лишнего проникновения или стимуляции. Дазай правда знал в этом толк. И явно сейчас не собирался давать Чуе облегчения. Еще один удар разносится с звонким шлепком по кабинету под тихий скулеж Накахары. Он выносливый, это правда, но сама атмосфера и неожиданность делают его более мягким в момент, из-за чего Накахара вздрагивает от внезапности. Дазай не старается быть нежным, в этот раз совершенно. Осаму снимает также белье Накахары, теперь оголяя его зад полностью — красные следы на мягких половинках выглядят красиво, не так болезненно. Дазай шлепает снова, и Чуя дёргается. Он дёргается вперед, выставляя зад рефлекторно, ему хочется прикрыться или попросить минуту, но он знает, что это наказание. И тут же вспоминает, что ему приказали делать. — Пять.  Чуя ерзает, вновь ловя на себе еще один удар — и это тот момент, когда они уже становятся более привычными. Накахара тихо вздыхает, чуть потираясь о чужое колено вставшим членом — ему сейчас так хорошо, плохо и стыдно одновременно, что от следующего шлепка у него дёргается член, и Накахара понимает как сильно возбудился от такой игры. — Семь. Дазай, стой, — Чуя сам не ожидал, что остановит его, но ему была необходима передышка, — подожди. — Нет, — Осаму оставляет еще один шлепок, прежде чем потянуться в карман джинс за пачкой сигарет, — ты понимаешь, что сделал? — Я… — Нельзя перебивать босса на собрании, понял? Дазай закуривает сигарету прямо здесь, позволяя Чуе почувствовать маленькое облегчение на несколько минут. Зад сильно горел, прохлада комнаты лижет бедра и заставляет щеки краснеть, Чуя хочет кончить, а для этого придется просить, чтобы ему вставили или хотя бы позволили потрогать себя. Только обычно в таких играх Осаму сам доводил его пальцами, а сейчас он глупо огородился и желал только одного — наказать провинившегося. — Да. Когда Чуя соглашается, он чувствует себя снова глупо. Тем не менее, Дазай возвращает ласковые касания пальцев на кожу, которую сильно жжет от недавних шлепков, и аккуратно гладит, пока не оставляет последний шлепок скорее в шутку. Чуя снова скулит прерывисто от неожиданности. — Можешь встать. Чуя слышит это одновременно, как прощение и еще более наказание: Накахара наконец свободен, и эта унизительная сцена кончилась. И в то же время, Чуя верил, что они дойдут до конца, что Осаму трахнет его или хотя бы постарается довести до оргазма, но этого не случилось — и теперь Чуе остаётся либо терпеть стояк в штанах, либо идти в туалет и пытаться кончить на воспоминания рук Дазая, но это будет совсем не то. По сравнению с тем как бы это мог сделать сам Дазай — до искр из глаз, до цветных кругов перед глазами, на фоне этого простая дрочка будет полным разочарованием. Однако, Чуя встает моментально и сразу же натягивает на себя белье и штаны, поправляя одежду. Теперь он раздражен, он хотел бы прямо сейчас взорваться в гневе или заставить Осаму что-нибудь сделать с ним — нельзя просто выпороть его, возбудить и оставить вот так, это было не честно. Но Чуя ничего не мог сделать, он знал, что сейчас любое недовольство может разворошить еще сильнее и без того плохое настроение босса. — Мы закончим вечером? — все же спрашивает рыжий, плохо скрывая все свое раздражение. — Посмотрим. «Отлично» — думает Чуя, и точно знает, что вечером что-то будет. Если Дазай останется по-прежнему в дурном настроении, он захочет снять пар привычным способом, прижав Накахару к первой плоской поверхности, впечатывая в нее долгие несколько часов, пока не остынет. А Осаму может не остывать крайне долго, и пока другого способа, кроме как доводить Чую до нестояния в ногах он не нашел.