Нома

      Надвратная колокольня зазывала в свои руины, устрашающая видом, но получалось у нее это едва ли успешно. В округе не было никого, кто мог бы понадеяться, что здесь можно чем-то поживиться. А ее покинутый, разваливающийся облик объявлял о торжестве смерти, а той ни к чему спешить - достаточно подождать, что не может стать проблемой, когда в твоих полномочиях вечность. На стороне руин была разве что безальтернативность - на километры вокруг не стояло ни одного обветшалого здания, что уже говорить о жилом. Памятник отчужденности на фоне пустыря с неоднозначными соседями - по одну сторону раскинулся обрыв, а по другую расходилась полукругом чаща, вполне возможно захватывающая медленно, но верно все больше не обетованной земли. Кто построил это сооружения, ставшие обреченно заброшенными развалинами, что они в себе хранили, остались только безответные вопросы, да и те вряд ли кто-либо задаст. Кому и по какой злосчастной причине нужно было бы сюда забредать, прорываясь сквозь неизвестность чащи… Бронзовый колокол изрядно почернел, растерял все свое великолепие, скорее всего он и не смог бы звенеть также ошеломительно, как во времена расцвета своего величия. Если таковые, конечно, когда-либо были. Частые ветра, залетающие в эти края, бушевали с перерывами, но безжалостно и рьяно. Разносившаяся пыль и крупицы камней нередко взметались до уровня колокола, но он оставался нем к происходящему, тяжко нависая над поломанным дощатым полом, на которую не ступала уже веками ничья нога. Прошло еще много лет до тех самых пор, как до руин, наконец, добрались. Так нужда добралась и до этих мест…       Воющий ветер разметал ошметки пергамента, продолжая еще больше клонить и без того поникшие кустарники. Таинственные манускрипты, как бесценная кладезь никому не нужных знаний, оканчивали свое существование втоптанными в грязь. Ночная буря не утихала, терзая песком и дробленым камнем кожу безучастных к боли, которые шли навстречу бесцельности. Молчаливые, изуродованные морды с обнаженными серыми деснами, искривленными, а то и прогнившими до кости носами, безгубые, деформированные - это только малая часть того, как можно описать их жуткие лики. Руины, между которых они с недавних пор сновали, когда-то были домом. Те живые туши, что могли еще видеть, вели себя менее неуклюже, намеренно хватали пергамент, разрывая свои прошлые труды в клочья, неосознанно, движимые слепой яростью. Утратив любые ощущения, потеряв волю, умерев внутри, но пытаясь волочиться, они стоили своего обиталища, могилы их душ. Неведомая болезнь, многократно усиленная Запредельностью, уничтожила человечность, сожрав вместе с ней отдельные участки лиц и без того безликих людей. До полной смерти оставалось несколько дней, с некрозом они утрачивали даже самые скудные знания об охоте и собирательстве, а голод полноправно завладел уже нутром каждого.       Древние тексты были уничтожены к концу бури. Туманные описания болезни Гиппократом, рукописные принципы заживления кожных покровов, виды гангренозных заболеваний - все, что кропотливо собирала кучка измученных узников чужого мира, все, что ныне им не помогло бы. Мелочная, безумная месть свершилась в последних аккордах ненастья, на что хватило последних крох ума у прокаженных. Спаслась только одна обезображенная девушка, она забилась в затхлый подвал, не имея возможности сбежать. Болезнь только исказила ее рот, лишив зубов, но не тронула мозг, законсервированная приобретенным иммунитетом. Спасенная не гнушалась в свое время даров Запредельности, рискнув попробовать чудесные ягоды аронии, о чьих невероятных свойствах в этих местах не могли знать люди. Они боялись непредсказуемости природы этих мест, считая их богомерзкими, проклятыми, предпочитая бросаться на дичь, голодая в своих жалких попытках. Да, в иной мир попал и пастырь, главенствуя над другими, указывая им в своем незнании. Впрочем, ничего не изменилось. Ни в человеческой реальности, ни в Запредельной он не руководствовался умом, а только говорил об испытаниях, которые должен постичь каждый, о боге, о дарах после смерти. И ничего о выживании и жизни. Не изменился он и сейчас, ведя за собой омертвевшее стадо, издавая гортанные звуки и плетясь впереди остальных. Гниль одарила его больше последователей, прогрызла горло, разъела язык и полностью лишила носа. И покосившийся крест, установленный людьми заблаговременно посреди руин, стал венцом окончательного упокоения личности пастыря.       Страдалица скукожилась в уголке, прикрыв лицо руками. Паника дралась с ужасом за первенство, по перепачканному изуродованному личику текли слезы, смачивая грязь на коже, медленно ее обезвоживая. Размазывая их по щекам, она сидела, освещаемая вмонтированным в пол посветом, желая исчезнуть. Без боли и крика, мечтая находиться в нигде, но забыла, что там она и есть. Белый свет обнаруживал в небольшом помещении каменные плиты, доски, жижу в перепачканных бутылках на полках, шаткую деревянную лестницу, ведущую к дубовому люку наверху. Ее острые, бледные колени в пятнах сажи. В своем комнатном гробу она представляла кровавое мессиво, в которое превратится, если выберется отсюда, попадется на глаза бывшим товарищам. Невольные кошмары сознания, достаточно только прикрыть большие, медные, хотя и потухшие глаза. И, сжав пальцами от усталости переносицу, можно усилием угасающей воли отринуть картину в воображении, пока она не ужаснет вновь. Иногда кто-то сверху наступал на люк, он трещал, прогибаясь под тяжестью чьих-то ног. В эти моменты она оторопело вздрагивала, резко поднимая голову. Время ускользало, оставляя ее в неведении, измученные нервы медленно расшатывали психику, ее охватила мелкая дрожь. В конце-концов деву просто стошнило, она безвольно упала ничком и впала в бессознательность…       Полнота красок сгущалась, разрезаемая острыми как наточенные кинжалы хвостами мыслей. Они летели, сталкиваясь, образовывая насыщенные пространства, в которых развивалась пустота, засасывающая в себя воспоминания. Гряла буря, несущая с собой совершенно другие устои, словно чей-то великий разум, способный захватить сознание. Она сметала все: страхи, тревоги, беспокойства, панику, неся свои собственные ощущения и видения, усиленные в несколько крат. Совершенно иные веяния, из недр другой реальности захватывали подсознательное, подвешенное в лабиринте неведения, и из буйства его же красок вырисовывалась пропасть, тот сон, из которого можно не вернуться никогда. Фобеторская грань Запредельности. Обрывается последняя надежда, острые края и ребристые стены глубинной бездны ждут тело мученицы, медленно набирающее скорость в этом полете. Она кричала немотой, не прекращая падения, не замедляясь, а ущелье сужалось, готовясь разодрать ее кожу, разорвать молодую плоть. Вся чернота расплывалась далеко внизу, а серые и бурые тона окружали деву, растворяясь в белесом тумане, исчезая над ней. Глухой удар тела о плоскость и темнота. Но звуки нарастали, сначала шепот, потом громче, еще не конец, как это возможно? - Поднимись, дитя, - знакомый отвратительный голос прогрызал слух, и она откликнулась, оттолкнувшись руками от пола и встав на ноги.       Силясь разлепить веки, рабыня все же смогла это сделать; полумрак зала, развернувшийся в поле ее зрения, воспринимался зловещим и давящим. Но ее прошлое "я", которое теперь приходится лицезреть, едва ли раскрыла свои глаза. Немного напуганно, но преданно и доверчиво фантом воспоминаний смотрел на пастыря, внимая и заведомо соглашаясь. Но проповедник не спешил. Проносясь пальцами по обнаженным ключицам, смакуя ее подчинение и беспрекословность, он прервался и начал диктовать: - Нет ничего роднее храма и его служителей. Высшей воли, которую доношу я. Рожденная девой ты удостоена чести служить мужскому началу. Божественному промыслу и власти тех, кто тебя кормит и защищает. Твоя почившая семья всего лишь попутные проводники к главной цели твоей жизни, временная забота, воспоминания, которые нужно принимать не более как должное. Без доли сожаления по поводу того, что их уже нет.       Она вытерла губы тонкой рукой, кивала, потупив взгляд. Лохмотья только подчеркивали ее забитость и сломленность, которые дева воспринимала как смирение и уготованную ей божьим замыслом честь. Но частицы своеволия, привитые ей утраченной семьей, собирались время от времени и просили о самовыражении: - Вы наставляете меня различать благость и скверну, возлагая на мою душу уготованное, то, что вы таковым нарекаете. Но в то же время учите меня, что тем, у кого в сердце обосновался дьявол, нет пути назад, нет прощения, эти пропащие души не могут служить высшим целям. Я приняла бога благодаря вам. Но достойна ли я этого?       Пастырь опешил, раздумывая, воспринимать эти слова как наглость или шалость пытливого ума. - Никто не может принять в своем сердце дьявола до тех пор, пока сам на это осознанно не решится, - наконец медленно начал он, попутно додумывая. - Как ты можешь усомниться в том, что я вижу в других, в тебе? Раскаяние есть божественная воля. И если его не было до того момента, пока человек не осознал… то я тот, кто это покаяние вырвет из слепого сердца. Слепого, но отданного богу с рождения.       Гул и порыв ветра сквозь распахнутые двери отвлек мученицу, наблюдавшую с отвращением воплощение своих воспоминаний. Но никто не зашел внутрь. И ныне в зале не было никого. Ни фантомов, ни благости, ни скверны. Только знакомое место, пустынное и мрачное. Ей тяжело было подняться, тянуло лечь, желательно навечно, но перспектива остаться в темном углу этого места казалась богомерзкой. Добравшись до алтаря, она услышала совсем иной голос, забирающийся прямиком в ее голову… - А ты думала, что тебе лили в уши спасительный эликсир. Фигурируя дьяволами, богами, спасая твою пропащую душу. Но на самом деле лжи в том, что тебе рассказывали не так много. Гораздо больше сокрытия за вычурными речами основного смысла. Тебя даже не обманывали, доносили не напрямую то, что ты и так захотела в себе поселить. Вспомни, ты же нет-нет, да и подумывала об этом. Тебе нет места в том мире, только в качестве марионетки. В пустом сердце лишь стук. Там только кровь. Она растекается, стынет в жилах, когда ты вспоминаешь, что потеряла все. Принимай и молчи. Противясь - борись. Вот и весь выбор. Мы знаем, что ты и не думала становиться падшей. Но каждый - только дай волю - будет показывать тебе выгодный для себя участок всего полотна. Намеренно оставляя в темноте остальное. И здесь, в этом храме, тебя учили что бог это покаяние. Это беспрекословное рабство. Это третьесортность твоей личности, пола, подвида. Что дьявол кроется в деталях, не имеющих окраски. Если воля, осознанность, самоценность - это он, то ты свою душу продала уже давно. Как бы ни прислуживала разрушительному и жадному богу. Это в прошлом, на арену вышли совершенно другие события. Ты готова придать вес своей сути? Ритуал, признание, принятие. Очнись.       И она очнулась. Тяжело дыша, все в том же подвале. Вытирая щеку, испачканную липкой рвотой. Это всего лишь сон. И то, что этот сон был настолько явным, ярко отражающим прошлое, переплетающееся с чем-то безвременным... Это отражало запредельное влияние, если здесь все такое извращенное, то и сны способны довести до безумия. Она усмехнулась. Пламя в глазах разгоралось через столько лет. Блеснули искорки в окружающем белесом свете. Пора.       Она захватила с собой сумку, закрепив ее на поясе ремнем, положив в нее найденные при обследовании каморки халькопирит, кремень и факел - кто-то до нее изготовил его из палки и куска грязной ткани, пропитанной смолами. Долго прислушивалась у люка, не ошивался ли прокаженный поблизости. Вроде бы все тихо, осталось только вылезти и не попадаться на глаза ходячим праведникам. Спасаясь от них раньше она заметила, что звуки они различали плохо и, следовательно, умеренный шум вряд ли их спровоцирует. Но нельзя не учитывать их активность, в своей жажде убить, а то и того хуже, они проявляли удивительную ловкость и активность. Проворство, которое под адреналином нашлось и в ней. Узница руин вылезла, с трудом поднимая люк, пытаясь сохранить равновесие на лестнице. Слабость и голод давали о себе знать, простых усилий было недостаточно. Она вылезла и сразу стала осматриваться. Пытаясь уловить движение между каменных кладок, и то, что она заметила в своем выживании еще до пряток в подвале - дубовые бочки с горючим. Ничто не подавало признаков жизни, даже ветер затих. Кровожадные твари убрели за проповедником, на патрулирование и охоту за девой им бы не хватило зараженного ума, возможно, даже когда они еще были здоровы. А вот бочки она заприметила. Паника хотела просочиться к каждый уголок ее тела, но дева боролась с этим, пусть и чрезмерно осторожничала. Дубовые тары планировалось перекатить в центр, наиболее открытое, углубленное пространство между развалин. И, все же набравшись духа, она выскочила из укрытия и попыталась с трудом опрокинуть бочонок. Перекатывать ее оказалось гораздо легче. Сердце бешено колотилось, она не прекращала озираться, в беспокойстве ожидая увидеть за среди разрушенных стен кровожадный взгляд. Но слух не улавливал звуков, а они не могут оставаться бесшумными. Но разве в таком стрессе и слабости дева могла успокоиться… Запинаясь о каменные блоки пола? Первую бочку она докатила, оценивающе осмотрев периметр углубленного пространства, ограниченного плитами. Нужно больше горючего. Жертвенная уже было выпрямилась, как в тот же момент, не взирая на усталость, нырнула за кусок стены. Умерить дыхание получалось с трудом, чей-то шум, вне зоны видимости переполошил ее израненную психику. Показалось или нет, за второй бочкой жертва руин отправилась далеко не сразу. Но звук не повторялся, обманчивая серость руин что-то скрывала, но пока только неодушевленность. Отправляясь за другим цилиндром с горючим, она все же вслушивалась, настороженно, еще пуще прежнего, но улавливала разве что нарастающее биение своего сердца. У подножия лестницы, перед осыпающимся подъемом на второй этаж крепости, дева нашла бочонок с обугленной крышкой. Все еще тихо, если бы не упавшая с глухим звуком бочка, которую она покатила к первой. Напряжение такое, что, казалось, еще немного - усилится и воспламенеет сам воздух. Казалось бы, уже практически все подготовлено, безмозглые зараженные пойдут в ловушку, но что-то щемило в ее нутре. В конце концов, либо она. Либо они. А в данном случае успеть нужно как минимум. Еще одна бочка. Трех должно хватить. Следующий дубовый сосуд пришлось поискать. Оглядываясь, осматриваясь, пытаясь откинуть слуховые галлюцинации. Где-то за обозримым пространством. Ее рука стискивала рукоятку кинжала на поясе. Сквозь неуверенность пробивалась решимость. Удар по горлу должен обескуражить любого носителя проказы. Только взмах… но где же они? Все стадо отсутствует, отправившись за своим поводырем.       Бочка нашлась за очередной стеной, никого в зоне видимости, но настороженность жила своей жизнью. Мучительные мысли, червивые чувства - сопутствующие факторы в периоды слабости и одиночества. Что-то вызывает на бой и не уходит, грозиться выломать засов и принудить к битве, а внутри все сжимается, как и окружающее пространство - давит, ломает, выдавливает поток жизни, покидающей здравомыслие. Сколько раз она оборачивалась, столько и вздрагивала, когда ее мозг подавал проверочные импульсы в тело. Деву с детства учили, что не она хозяйка своей головы, а именно ее череп хранит в себе то, за чем остается последнее слово. Существование проходит в вечной битве собственного "я" и мозга, намекающего на то, что он управляет куклой. Но, оставаясь пленником тела, он часто уступает, до той самой, мертвой поры. Она помнила об этом, но не то что бы нашла за три десятка лет консенсус. Но часто себе напоминала, что с мозгом лучше не пререкаться, а сотрудничать. Многие вещи он вынудит сделать сам. И руки будто сами легли на поверхность третьей найденной бочки. Осталось только докатить, заполнить центральную площадку руин жидкой смертью и ждать. А может быть и отправиться на охоту, хотя на самом деле взять на себя роль живца. Выбор подразумевал победу, но ее сердце не унималось, и, сквозь барьер переживаний мало-помалу пробивался вопрос, которым она еще не задавалась. А что дальше? Но его отлично душило ощущение того, что случится праведная, маленькая и спасительная месть. Что очередной раз доказывает, что праведность не имеет с религией ничего общего… Ее сознание само рисовало образ скорчившегося в пламени проповедника, и в этом представлении все вокруг становилось более живописным, ярким. Так, пока она катила бочку, ее мозг все же решил помочь, отвлекая, настилая прозрачные грезы, оставляя зрению и слуху возможность рассредоточенной самостоятельности. Бочка остановилась, а она словно по инерции толкнулась дальше, разбив наваждение, но неизменно желая воплотить его в жизнь. Крышку вывернуть не хватало никаких сил, но их прочность оставляла желать лучшего. Отлетали кусочки дерева, пока она кромсала ее края, стремясь расковырять ее, усевшись сверху. Спустя долгое время ее лицо озарила легкая, несколько безумная улыбка - запропастившийся боевой дух разворачивал крылья в ее душе. Сломленный когда-то ее самопровозглашенным наставником. Еще удар и крышка подалась. Она переключилась на другую, подготовив прежний бочонок. Со скрипом, но та проворачивалась, от чего дева с облегчением вздохнула - руки уже болели от усилий. Третья, почерневшая, поддевалась ножом, достаточно было продавить лезвие между ободом и крышкой. В конце концов тяжательница смогла просунуть пальцы в зазор, проверив ее на прочность. Немного усилий и бочка откроется, можно ждать гостей. Слух ее уловил знакомый хрип. Но ситуация повернулась совсем не так, как она ожидала…       Враги лезли со всех сторон. А их поводыря не было видно. Она никогда не забудет его ненавистную черную рясу. Но он где-то рядом, дева это чувствовала. Прокаженные как будто до сего момента паслись где-то в округе, а теперь возвращались в руины, разрозненно ковыляя, явно заприметив свою жертву. Она выискивала наиболее безопасный путь, чтобы вырваться из зловещего круга, собрать их за собой и, уже плотным стадом, вместе с пастырем, привести к бочкам. Осторожничая, осознавая, что сила их возросла ровно настолько, насколько они стали безмозглы, дева предпочла метнуться на лестницу и спрыгнуть через проем. Главное спровоцировать главу гнилой шайки, именно его вой соберет всех. Она проскочила между двоих, забегая наверх, споткнувшись, но не задерживаясь. Из проема никого не было видно, хрип слышен за спиной, где-то в стороне, но она предприняла более изощренный шаг, чем просто слезть. Разогнавшись, прыгнула на разрушенную стену, осматривая пространство. Но задерживаться было нельзя, иначе дева рисковала оказаться в ловушке, подобно загнанному голодными волками на дерево человеку. Хотя… что мешало им полезть за ней, мелькнуло у нее в голове. Стоило спускаться, одна из туш уже пробиралась к проему. Она ловко сбежала вниз по кладке, за спиной послышался удар тела о камень, сопровождаемый невнятным ворчанием. Кто-то из прокаженных выпал из проема, приземлившись плашмя. Как ей казалось, все остались позади. Осталось их собрать в кучу, на живца. И найти среди них главенствующего. Спуститься не составило проблем, подняться на ноги после приземления после прыжка со стены тоже. В неразберихе приглушенных угрюмых стонов не различить шепот пастыря, но он явно где-то там. Бродит, ведет, молит своего очередного вымышленного бога… но о чем, этого не предсказать, так как вариантов много. Что-то бессознательно теперь льется из его рта, и даже не понять, что лучше - его осознанные растекания порабощающих слов, или то, чем он стал. Ее скорость на адреналине, что без все равно превосходит их движение. Там, за стенами, за руинами виднелся обрыв. Снова вопрос, который часто перекрывали другие: что это за место? Ради какой необходимости она сюда попала? Это они виноваты, эти жадные, стремящиеся внушить и завладеть, прокаженные. Есть такое понятие, либо они, либо ты. Но часто не остается никто. Она верила уже в свой успех. За спиной же разражались воем и зовом голода.       Что-то мелькнуло в воздухе, пока она отступала. То ли блик в глазах от истощения, то ли здесь действительно все возможно. Сияющий, золотистый обруч с шипами. Видения прорываются сквозь вымышленное, но напряжение поглотило все раздумья. Важнее было то, что слышалось позади. Это явь, что несла реальную угрозу. И в ней она расслышала знакомые причитания. Кряхтения и гортанные стоны не могли затмить этот голос. Искаженный проказой, но тот самый, ненавистный, до отвращения знакомый. Достаточно звучный, чтобы влезать в уши прославляющими рабство и неведение псалмами. Даже сейчас, сознавая, что пастырь мало что понимает, планирует, ведомый инстинктом, сохранивший в себе только изъеденные остатки личности - она чувствовала в этих невнятных словах обращение к себе. И если желание сжечь не переполняло ее полностью, то сейчас оно текло по венам в полной мере. Дева оглянулась. Через кусок стены переползал он, грязный, жалкий, пораженный болезнью поводырь своего безмозглого стада. И она рванула окольными путями к месту действа. Осталось только надеяться, что он приведет всех, никто не отобьется от группы, вся масса в полной мере вкусит поглощающее пламя. Она миновала обломки, преисполнившись то ли чувством самосохранения, то ли жаждой отмщения. Не задумываясь о том, что последует после, как она отсюда выберется, что встретит. Как ей, в чуждом крае, распорядиться желанной свободой. Будто сожжение и есть главная, однозначная цель, за которой все изменится. Оторвавшись от прокаженных, дева добралась до бочек, в спешке принялась выскрывать их, одну, вторую, помогая себе ножом. Горючее полилось, затапливая углубленную площадку, заполняя ее. Последнему бочонку она не дала до конца опустошиться, подняв его, оставляя жидкость на всякий случай. Карательница глубоко вздохнула, ощущая, наконец, как же устала. Если не получится сжечь всех, придется просто бежать подальше от руин, превозмогая чувство неполноты. Но заткнувшийся, выгоревший пастырь должен успокоить ее пламя. А они уже подходили. Возглавлял беспорядочное шествие самый безобразный из них. Священнослужитель продолжал бормотать, то и дело, задыхаясь, завывал погромче о своем боге, воздавая ему хвалу. Прихвостни старались не отставать, сипя хором, поддерживая честивость общего безумия. Они приближались, волочась и спотыкаясь, бессознательно взирая на нее сквозь сумерки, не подозревая о том, что скоро они их осветят. А она уже присела и высекала искры над факелом. Он разгорелся, наполняя пространство светом, но это странно подействовало на прокаженных. Они двинулись быстрее вместе с пастырем, который взмахнув руками, причитая, также ускорив шаг. Дева была готова.       Еще немного, и можно поджигать горючее. Если они рванутся на нее, отступать, кинув факел, не дожидаясь пока в горючее зайдут все. Но что это? Снова свечение, слева, опять обруч в воздухе, какой-то треск. Она видела его четко, он еще больше блестел в свете факела, но постепенно растворялся в воздухе. Он словно манил к себе, приковывая внимание, пока дева замешкалась. А тем временем пастырь и несколько его соратников ступили в пределы подготовленной площадки. Она вцепилась в факел обеими руками, выставив его перед собой, с лица от жара и стресса стекал пот, взгляд ее выражал только готовность. Пара прокаженных задержались где-то позади, но пора уже поджигать. Но глава процессии бросился ниц в заунывной молитве, кинувшись вперед бросились на колени и остальные. Запаздывающие также включились в процесс: еще не добравшись до площадки, впечатали лбы в камень под ногами. Темные, пыльные одежды собравшихся пропитывало горючее, оно лобызало их обезображенные лица. Вполне возможно. Что пламя напоминало их потукшему сознанию священные огни родных, намоленных краев, свечи, снизошедший в больные земли свет. Еще миг и дева с искривленной улыбкой, обнажая беззубый рот, приблизила пламенный факел к горючему. Оно вспыхнуло, овладевая фигурами, которые принялись неистово рычать, поднялись с колен и ринулись метаться, объятые пламенем. В огонь ринулись и другие, их дева встретила с бочонком, облив остатками горючего, бросив его напоследок в голову пастыря. Вся группа полыхала, очищаясь от ужасной болезни, а она все с той же зверской улыбкой обратила свой взор к покосившемуся кресту на возвышенности, символизм которого для нее рухнул. Теперь одна, кого бы ни лишалась в данный момент. Теперь ее путь в никуда приобретает смысл, пока они горят. Да, пастырь, секта, крест, неведомое попадание в чуждую реальность уже сломали ее жизнь, но разве не бывает исхода для тех, кто хочет, стремится к иному? Все туда же, против несправедливого и жестокого бога? У нее не было времени размышлять над этим, она наблюдала за горящей группой прокаженных, возможно из-за этого ей и было легче. Забыть о своей участи, уничтоженной раньше и не возымевшей смысла в дальнейшем.. хотя скоро нельзя будет понять, кто умер на самом деле - они или ее душа. На его предсмертных секундах дева в порыве вставила пылающий факел пастырю в рот, у которого и без того жажда и голод пропали, он просто обрушился на колени, откинулся в горелом, финальном сипении. В адреналиновом порыве бочки полетели в ближайших прокаженных, которые и так уже были готовы склониться и принять свою участь. Хрипы затихали, а вот запах паленой плоти только захватывал пространство. Дева отошла от пламени, но что это теплится внутри, гордость? За себя, за свое испытание, с которым она справилась? Скорее, это та самая боль, которая прорастает из недр чресел в различные впечатления. Неизменно в темную сторону, но полезную, как она и считала. Не смотря на мучения, мстительность в глазах, пораженное лицо, в этот момент она была красива. Ее внутренний мир выплеснулся наружу, выразился в облике. Морщась от запаха, который словно продолжал нести нечестивые псалмы, пока в головы приходили мысли о том, что же будет дальше. Предположения, в которых начинала ютиться надежда, что она вернется обратно. Если ее отпустят… но это может удержать? Снова свет. Снова нимб. Справа, разносит сумерки и разгорается, где-то над ней. Немного позади. Черный силуэт приобретает форму. За спиной воплощалось то, что ее хранило от безуспешной жизни. Проводя через ее чертоги дальше, в бесконечное и прохладное иное существование. Поворот - он перед ней, высокий, темный, как ее волосы, худой, как ее примирение с собственными страхами. И голос, какой-то непредсказуемый, знакомый, но в то же время чуждый, неживой. - Не бойся. Имя мне - Малах. Ты думаешь, я бог? Нет, не тот самый. Здесь нет богов, только жертвы, которые обнажили свои клыки. Но у меня имеются мощные силы, сравнимые с твоей крепостью духа. Месть прекрасна, не так ли? Уже не так больно, еще не так пусто.       Его крылья, взметая пепел, раскинулись в стороны, приобретя полноценную форму. Пламя догорало, чувствовался невыносимый запах горелой гнилой плоти. Лица словно нет, черная дыра, хотя дыра ли? Дева почтенно отступила от возвышающейся фигуры, позабыв всю строптивость. Мгновения назад ей просто хотелось устало упасть на колени, проявить женские слабости, понимая как всю жизнь она влачила в одиночку, подчиняясь, следуя, теряя, пытаясь спасти толику себя. А теперь пред ней предстал фантом, который знал о ее существовании больше, чем она могла представить и вспомнить. По сути полубог, но по ощущению - само порождение ее же воли. Над ним, безликим, завис нимб, освещая пространство все сильнее, от чего ей приходилось щуриться, при этом сохраняя равновесие. Но возражать и что-либо спрашивать не хватало ни уверенности, ни сознания. Что сулила такая встреча, об этом деве только предстояло узнать. Вслушаться во вновь произносимые слова, внять и положиться. Или все-таки противостоять, так как доверять нельзя никому. Это было верным решением, если бы после свершенного у нее оставались какие-нибудь цели и смысл… но пришелец не двигался, никакой угрозы от него не исходило, хотя цели его оставались неведомыми. Вряд ли околобожественное исчадие объявилось только для того, чтобы поговорить. Скорее… предложить? - Ну же, все кончено. Твое испытание завершилось, теперь тебя ничто не тронет. Разве что выйти отсюда ты сможешь только одним способом. Тебе понравится, ты заслужила это. Не только за то, что смогла противостоять своим полудохлым угнетателям, но за всю невольную жизнь. Я считывал тебя все это время, и меня не удивляло то, что я подмечал в поступках тех, кто тебя окружал, там, в человечьем мире. Скорее, меня заинтересовало твое достоинство. Еще тогда, ты помнишь? А теперь ты очистилась, вырвала из себя всю грязь и смогла проявить то, что и так в тебе хранилось и ждало своего часа.       Он подошел, и деву окружили размашистые крылья. Она уже не отступала. В голове прорастало личинкой понимание сродни безумию. Слова Малаха растворялись в ее сути, укоренялись, влияние было велико, а способ противостояния этому даже не хотелось искать. Но она сохраняла стойкость, не желая пасть ниц ни перед мрачным величием, ни от усталости. От нимба разошлись лучи, стрелками прорывая слои воздуха, темноту, голос менялся в процессе монолога, громкое, но при этом требующее чуткости ко звуку, чтобы различить искажающиеся слова: - Это пожирает, ведь так? Пора исполнить то, что хочется. Тебе постоянно мешали себя переделать, выйти из тюрьмы сковывающей доминации врагов и событий. Но именно здесь ты можешь освободиться! Я буду рядом, почувствуй, наконец, то, какой свободной ты была в детстве, беги и ни о чем не думай, не взирая, не презирая, не останавливаясь. Оставив все за собой, свое прошлое, отринь настоящее. Не может быть страха, предчувствий. Только обрывочная даль, проносящаяся мимо. Перерождение рядом…       Последние слова растворились в шуме поднимающегося снова ветра, слились с ним. А дева вцепилась пальцами в голову, в которой дребезжало, раздваивалось и пекло, будто раскаленная стрела пробила череп. Но ей уже не привыкать к пламени… Повиновение или собственная воля? Малах отступил, а она решилась. Медленно, чуть дыша, подняла голову и отправилась вперед. К выходу из руин. К колокольне, прочь отсюда, навстречу путешествию к самым крайностям. Между развалин, наступив на злосчастный люк, трещащий и прогибающийся под ее ступней. Поправ страх, унижения, не оглядываясь. Ветер разрастался, несся ей навстречу, но уже ничто не могло ее остановить. Колокол начал качаться, как по велению невидимой силы, что-то натягивало цепь, дергая его язык, в долгожданной борьбе с бронзовым гигантом, во имя того, чтобы вырвать из его пасти болезненный звенящий крик. Продолжающийся звон влек за пределы руин, дева задрала голову, встречая взглядом мерные покачивания мрачного купола, она готова преодолеть порог и вырваться на свободу. Оглушительно дополняя расщепление психического противодействия в черепе, колокол дребезжал, озаряя развалины, а сам гость куда-то исчез, оставляя лишь перья за ее спиной да позолоченный нимб, рассеивающийся в воздухе, уничтожая вместе с собой последний источник света. Все уже потухло, тела смрадно догорели, разве что тлея и дымясь. За пределами руин дева, наконец, побежала, устремясь в сторону пропасти, не замечая ничего кроме того, что творилось за яблоками глаз, персональное зрелище проплывающих картин. В пламени отражались репродукции перенесенного, то, по чему скучала и что презирала. Еще до этих событий, задолго до произошедшего, дева раздумывала над смыслом своих блужданий. Либо весь бессмысленный мир против нее, либо есть невозвратная точка, когда обстоятельства запутываются, сплетаясь в такой узел, что из этого уже не вылезти. Перечеркнута возможная благость, ни назад, ни вперед к возрождению. Будто бывшая жертва хоть и на том месте, где должна оказаться, но условия совершенно не те, но иногда казалось, что могло быть по-другому. Ее превосходство, зло на коленях перед ней, а она, с секирой правосудия и факелом свободы в руках попирает вражью нечисть, возомнившую себя богоизбранной. Только где эти боги? На самом деле примерно так и сложилось, но спустя множество шансов заполучить от своей победы не просто удовлетворение, ощущение возмездия, текущее в жилах… а именно самое что ни на есть возвышение. Приблизиться к тому немногому, по чему дева пылала. Но слишком многое пошло не так, и, скорее всего, у нее не было возможности это изменить. Только с сожалением оглядываться. Чего она уже не сделает никогда…       Из почвы вылетали камни, то ли от ее вернувших проворность ног в порыве темной эйфории, то ли от неуемного ветра, клонящего к земле немощную траву. Сумасшествие охватывало ее, подобно огню, она чувствовала себя воспылавшим фениксом, проносящимся над долиной. Обрыв ждал ее, мига, когда дева остановится и обозрит бесстрашно пропасть, заглянет в нутро бездны, крикнув коршуном в бесконечные пустоты. Вот только она не остановилась. Продолжая беспорядочно болтать ногами в воздухе, потеряв последнюю часть себя и падая бескрылой птицей вниз…       Черные перья встрепенулись над просторами. Казалось, само ущелье заговорило, громогласно и беспристрастно: - К сожалению, они никогда не меняются. Ни честь, ни влияние, ни доброта, ни достоинство, ни упорство на самом деле ничего не стоят. Достаточно облачиться в робу мученика, достичь предела и уже никогда не вернуться. Но снова и снова одни считают, что возмездие их не коснется, а другие - что их незавидная участь изменится. То, что испытала она, было безрадостным, мучительным самовлачением, рабство, выжимание себя до последнего. Только она уже давно достигла такого дна пропасти, что самым лучшим и благотворным стала необходимость изведать подножия физически. Что ее ждало там? И что сулил переход сюда? Но по крайней мере я добавлю ее в свою коллекцию. Мне следует поблагодарить тебя за великолепное зрелище. От воспоминаний до того, что произошло здесь. Покойся с миром, дикарка.

Мрачная фигура устремилась вниз, разрезая воздух. А среди разрухи продолжал звонить одинокий бронзовый колокол.