Как перестать беспокоиться и начать…что?

«Мы же хотели договориться,

Но получилось лишь допиздеться.

Будто дымится пленка с моим кино,

Кадром зажёванным плавится сердце».

Михаил Елизаров — Похороны

— …не отпустишь, я все равно созвонюсь со Стасом, но уволят в итоге тебя, — сквозь пелену сна эта угроза кажется вообще необъективной и какой-то… ни о чем. Шастун только сильнее кутается в одеяло, не соображая, кто вообще решил вмешаться в его концерт при оркестре, где он (почему-то) скрипач. К слову, достаточно хороший. Почти что виртуоз. — Антон! Какой же Вивальди… Нет, так нельзя о великом, но играть сложно, муторно. Устаешь титанически. — Шастун, блять! — в бок прилетает локоть, кажется, из титана, и дирижер рассеивается вместе со зрителями, заменяясь жестокой реальностью, а именно: острой болью и осознанием картины происходящего. Вот описание картины: безразмерные и неограниченные по длине руки и ноги Антона закинуты всеми возможными образами на Арсения, который выглядит растрепанным и невероятно обозленным. Естественно, быть прижатым чем-то тяжелым к кровати против своей воли — такое себе удовольствие. Шастун понимает его всецело, поэтому только и делает, что тупо моргает осовелыми глазами, не шевелясь вообще. Попов трёт лицо ладонями: — Да еб твою мать! Антон загружается. — Три минуты осталось до Зума. Антон загружается. — Считай, ты теперь безработный, Шастун! Антон резко убирает все, чем вообще даже в теории мог касаться, замечая даже один лишний «предмет». Краснеет, пыхтит, зарывается в одеяло, как в кокон. Кстати, комфортно. В принципе, можно и здесь остаток дней провести. Арсений — не живодер, он будет передавать еду и воду. В тесноте, да не в обиде. Буквально через минуту бодрым голосом Шеминова на всю комнату раздается: — Коллеги, доброе утро всем. За неимением своего телефона, Шастун не помнит критически, должен ли он также объявиться на конференции? Вероятно, он действительно безработный после сегодня, тогда… Возможность жить в одеяле на графской кровати кажется практически идеалом исходов. Так и поступим. Полчаса на созвоне происходит какая-то банальщина, состоящая из смеси коучинга и приправленная «экологичными» пиздюлями, но вот на где-то тридцать первой минуте звучит: — А Шастун здесь? — Да, — Попов максимально спокоен, — он договорит с клиентом и подключится, я позову, мы проект разбираем. Что-то срочное? — Пара вопросиков буквально, не напугай там его заранее, — Стас продолжает сразу же какую-то тему, в то время как Антон и ахуй на его лице спрыгивают с кровати, цепляясь за все подряд и спотыкаясь на ровном месте. Найти штаны. Телефон там. Нет, не там. Господи, помилуй. Арсений, пропитанный ядом насквозь, все же реагирует на мольбу в глазах и шепчет: «В куртке». Шастун вообще не помнит, где куртка. Но помнит, до чего она довела. Ебаный рот. Так, все экзистенциальные кризисы потом. Сейчас — работа. Уведомление о двадцати процентах заряда идет к чёрту сразу же. Уведомления чатов — туда же. Ссылка на конференцию прилетает от Арсения секунда в секунду. Перекреститься. Поправить чёлку. Погнали. — Стас, привет всем, — произносит уже Антон Андреевич, сидящий на полу в коридоре квартиры Попова. В трусах и застегнутом наглухо бомбере на голое тело. Смотреть на собственное лицо в камеру не хочется. И так воротит, а тут еще это чудище. Бля. «Пара вопросиков» превращается в точный и развернутый отчёт по задачам, и Арсений подыгрывает просто блестяще, козыряя открытыми у себя таблицами и цифрами, в то время как Шастун льет воду похлеще пожарного гидранта. Из них отличная команда, прям «Чип и Дейл» — слабоумие и отвага. Пожелав всем продуктивного дня, Шеминов заканчивает утреннее линчевание. Голова просто по швам. И как только он умудрился вообще столько пропиздеть, не заорав от боли? — А тебе идёт, — насмешливый Арсений протягивает рокс с мутной жижей, и похмельный Шастун видит над ним нимб. Ну или просто свет так преломляется. Антон буквально выхватывает стакан и опустошает его за секунду, бесстыже обливаясь из-за огромных глотков. Резюме сегодняшнего утра: — Охуеть. — Согласен, — кивает серьезный Попов. Образуется какой-то новый уровень комфорта в общении, приправленный открыто-искренним действием — смеяться с ничего. Подобное дорогого стоит, между прочим. Шастун собирает крупицы сил, дабы пойти в душ, пока хозяин квартиры решает, что уборка — это жесть, как важно, и принимается переставлять вещи с места на место. В этом даже, возможно, есть смысл. Гипотетически. Горячая вода — хорошо, но умываться приходится ледяной. Как еще снять такой отек? Может, Арсений в курсе? У него-то ебло всегда распрекрасное. Вчера вот, например, вблизи можно было рассмотреть, что возле усталых глаз много мелких морщинок — такое бывает у счастливых, говорят. Пиздят. Безусловно. А еще к вечеру у него пробивается легкая щетина, что совсем капельку колется. Не как наждачка или иголки, значительно мягче. И губы у Попова значительно мягче, чем у… А ну-ка стоять. Тут всё. Замерли. Тишина. Вопросов много, но к себе, не к Арсению. Тот поступил, прям как в сценарии написано, а вот Антошенька натворил хуеты. По сути, обещание свое он выполнил — проблема в том, каким образом. Каким, сука, образом он только увидел Попова и сразу утонул? Будто, блять затянуло куда-то и сразу расхотелось всего вообще, кроме как залипнуть в моменте. Каким, сука, образом он дошел до того, что приперся, а точнее ворвался посреди ночи, развел клоунаду, заставил волноваться, вцепился человеку в голову? Это бесцеремонно и неприлично, вот так кого-то хватать. Каким, сука, образом он не среагировал на… поцелуй? Это же можно так назвать? Типа, касание же было. В баскетболе, например, касания имеют огромное значение. Двойное касание — это нарушение правил, там штрафы и… — Что ты, блять, несешь? — Шастун внимательно смотрит себе же в глаза, растворенные в огромном зеркале. Да, разберем в отдалении от шуток, минуточку внимания. Всему помешал шок и неуверенность в себе. Заметка: написать Кузнецовой, узнать про тренинги по поднятию каких-нибудь там психологических стимулов и курсы быстрого избавления от ебаной тупости. Ведь можно (нужно) было… Обратно его притянуть. Уже самому. Сейчас, на трезвую голову, от такого уши горят, но тогда хотелось же? Ясен пень. Это вспоминается ярко и четко, проступая буквально огромными буквами на поверхности мозга. А почему хотелось? Да потому что. Оправдание про тактильный голод теперь не сработает. Оправдание про «голод по Арсению» — тупое признание фанатки. И, что удивляет, оно вписывается превосходно. Как последний пазл. Но тогда выходит, что это взаимный «фанатизм»? Возможно пьяный, да, но взаимный. Взаимное желание натворить какой-то чертовщины, разговора о которой теперь уже точно не миновать. Все, харе, набегались по кругу. Передышка. Взаимное… что-то. Если взялся читать книжки, это вам уже не просто так, верно? Вот и сейчас отражение подсказывает некоторые вполне здоровые вещи. Вспоминается, что в главе про «волшебный способ и че-то там» старик Карнеги написал: «примириться с худшим исходом, и тогда станет нечего терять». Какой самый отвратный расклад можно придумать? Как раз-таки что-либо, что угодно, нахуй, но не взаимное. И его они с Арсением, походу, успешно обошли. Антон сильно хлопает себя по щекам за все свои повинности перед человечеством, и чистит зубы щеткой, которую никто не выкинул по странному стечению обстоятельств, наверное. Его щеткой. Бомбер он решает не надевать, это же пиздец, как по-уебски, так что он просто заворачивается в полотенце, в надежде почти сразу найти свою одежду при выходе. История повторяется, поэтому: — Извини. Попов, увлеченный таблицами, рушит схему диалога первой такой ночевки: — Да я уже начинаю как-то привыкать. Ты оказываешься тут пьяным в ноль, выебываешься на меня, потом просто падаешь в кровать. Отработано потрясающе, почти безупречно. — И тебе опять нормально? — Ну вообще-то, я вчера был нехило ошарашен, ты предупреждай хотя бы, — Арсений наконец окидывает его взглядом, и то, как он потом снимает очки, заставило бы позорно скулить любую девочку-студентку, но Шастун пока что держится и просто вздыхает тяжело. — И с утра тоже было так себе. Ты жопа жирная — не сдвинуть прям вообще. — И за это извини, — Антон суматошно натягивает худи, сразу же ощущая себя снова человеком. — Если я что-то заблевал, тоже прошу прощения. — О, память прорезалась? — Отголоски, — вставляет легкую ремарку Шастун и весь переходит в наблюдение. — То есть всего ты не помнишь? — темно-синие (какого-то хуя) глаза щурятся. — А мне надо? — Единственное, что тебе сегодня было надо — перестать ко мне жаться и просыпаться резче, — Попов фыркает, разворачивается обратно к ноутбуку, и не замечает, как такой извилистый ответ дает зеленый флаг на разговоры «по душам». Но сначала требуется закончить с «сорри»-частью: — За утренний стояк извиняться нужно? — Антон готов рот себе зашить цыганской иглой без анастезии, но это действительно волнующая тема. — Нет, там все уже прощено, — Арсений не отвлекается от редактирования документов, хотя слышно — усмехается.Его плечи заметно расслабляются, он качает головой, будто рождает великую идею, и вбрасывает: — Сваришь кофе. — Серьезно? — Заглаживай харассмент, Шастун. Жизнь тебе не сказка, — и все становится моментально хорошо. Антон подхватывает турку настолько ловко, будто это продолжение руки, так же безуспешно ищет корицу, как и в прошлый раз, забивает хер на неё сразу же, как находит гвоздику, выливает напиток аккуратно во все ту же идеальную кружку. Себе он готовит чай просто на отъебись, закидывая пакетик и сразу же делая первый глоток. Не давая чему-то типа мелиссы раскрыться совсем. Жуть. Организму слишком нужна вода. Организм еще и пооткисать немножко требует в горизонтальном положении, но это откладывается до лучших времен. — Теперь заглажено? — Шастун опускает кофе на стол, отвлекая такого делового, блять, менеджера всего мира от унылого Экселя. Попов пробует, слегка морщится, проводит языком по зубам. — Мерзко? — Просто горячо, — Арсений улыбается поверх краев кружки. Смотрит своими морскими куда-то поверх краев Антоновских желаний обсудить все нормально. Да и вообще, ебать, что такое нормально? Наверняка для этого слова у Шастуна с Поповым абсолютно разные определения, критерии и основания. Так что ну нахер, щас вот сто пудов произойдет какая-то дичь, из которой разовьется клубок… — Почему ты спросил именно про «мерзко»? — у Арсения аллергия на тишину, кажется. — Потому что я экспериментирую со всяким в последнее время, — давай, Тош, еще на краю попляши. — Я тоже. Ну вот, сука, как и ожидалось. Как и думалось. Как и должно быть. — Там гвоздика, — Антон делает глоток чая, не отрывая глаз от чужих чистую секунду. — Врёшь, — Попов глотка́ не делает. — Нет, правда. — Я имею в виду, ты не про специи говорил или говорить собираешься. Как и я, — Арсений кивает удовлетворительно. — А в гвоздику верю. Прикольно получилось. Воздуха Шастуну хватает только на короткое: — Спасибо. А вот у его собеседника дыхалка значительно мощнее, поэтому он спрашивает абсолютно безэмоционально, ковыряя что-то на столе и игнорируя факт, что ничего там нет: — Что в коридоре было помнишь? — В коридоре было жарко, — Антон правда помнит, как чуть заживо не сварился. — И? — Арсений чуть склоняет голову к плечу. — И я поплыл пиздец. Ты даже не представляешь, сколько я выпил с Окс. — Ну, тут я правда не представляю, — кофе наконец-то постепенно начинает убывать. Остыл. — А приехал зачем? — Выполнить роль гонца и передать, что ты эгоцентричная мразь, которая просто направо и налево разбивает сердца. — Ого, сколько там было, — Попов действительно удивлен. Его брови ползут немного наверх. — Вчера ты как-то все в три слова уместил. Хуевый из тебя гонец. — Это да, есть такой косяк, — Антон резко поднимает указательный палец вверх, вспомнив: — А еще, ты не замечаешь людей, которые в тебя влюблены. — Вот это уже полный бред, — Арсений неожиданно ставит оба локтя на стол и вперивает взгляд в Шастуна ровно. Не моргая. Крипово жесть. Антон давится чаем, бегает пальцами по столу, как по роялю, чуть ли не отбивает чечетку ногами. Под таким давлением он решается на: — Почему… — …ты не оттолкнул? — у Попова все интереснее, ведь он умеет получать ту информацию, что действительно нужна. Конкретику. У него пятерка по переговорам с террористами, не иначе. — Потому что не хотел, — Шастун всё. Шастун потерялся и сдулся. Шастун больше не у руля и плывет по течению вот этих вот океанов. Обоих. Двух. — Принято, тогда почему не ответил? — Потому что провтыкал, блять! — Антон подскакивает и начинает ходить по комнате туда-сюда, пытаясь передать больше своей драмы через активное махание руками. — Вот сам представь, ты такой думаешь: я сейчас приеду, всыплю человеку пизды за эгоизм, типа, за подругу вступлюсь, и… — И? — И там ты. Весь из себя так: «Боже, кто пришел». С иронией уебанской, улыбочкой, в домашних шмотках. Что мне было делать? — Ну, ты вообще миссию-то свою попытался выполнить. — Ага, пока кое-кто меня держал на ногах и куртку помогал снять, прям как с инвалида, — Шастун, ты, блять, такое ставишь в вину? Совсем конченый? — Простите мою вежливость, Антон Андреевич. Кстати, мы все еще здесь, — в этом факте просто масса недосказанного, но понятного. — Так что давай, передавай сейчас свое послание. От и до. Я выслушаю и обижусь, обещаю. Попов подначивает. Даже, кажется, начинает немного заводиться. Все катится прямиком в ебеня, ведь он встает со стула и так же, как и вчера, становится напротив: — Я тебя слушаю. — Да ты охуел что ли? — Антону действительно панически страшно: потеют ладони, и в желудке что-то проваливается. — У тебя чувство долга, не забывай, — Арсений стоит на расстоянии безопасном. Все в порядке… Было бы, если бы не мысль о том, насколько просто это самое расстояние сократить в одно движение. — Да уже все! Не тот настрой! Мы миленько попили чаёчек-кофеёчек, а теперь я, значит, должен… — Должен ведь. Давай, накрути себя сам, ты это умеешь, — Попов холодеет почти визуально. Придает себе форму того самого ненавистного офисного урода этой фразой. Но он прав — Антон действительно умеет. Да еще как! Воздушными пара́ми настоек в голове возникают крупные и блестящие слезы Сурковой, упоминаемые попытки быть хотя бы кем-то для Арсения, её старания и подарки. Улыбки сквозь пелену какой-то невыразимой скорби. Её разочарование. Её причины уйти и факт того, что она уходит. Её платье, дым, взгляд направленный к далеким звездам через небо, на котором звезд нет. — Арсений Попов, ты скотина, — Шастун почему-то выдает эмоцию удивления, будто только что осознал смысл бытия. — Ты же вообще ничего не замечаешь в других, да и своё прячешь: держишь эти дистанции ебучие, хотя они никому к чертям не всрались. Ты не конфликтуешь ни с кем. Зачем? Достаточно же просто пустить человека чуть, блять, поближе, и он уже перед тобой посыпется. Ты страшная мразь, которая все про Оксану знала. Подтвердишь? Согласие через молчание. Умиротворенное, вроде, но видно, что Арсений кулаки сжимает. И разжимает. Контроль? Нет, вряд ли. — Еще лучше! — Антон как-то истерически вскрикивает, но это не конец — Остапа понесло. — Даже напрямую говорить не умеешь! — Будто ты умеешь, — Попов смотрит как-то больно, и Шастуна заедает, как зажеванную плёнку. Он захватывает воздух огромными кусками от возмущения: — А что я, блять, скажу? Ты же настолько «потрясающий», что при большом желании сразу весь отдел дизайнерский в одну кровать поместишь, даже не задействуя, блять, башку. А я вот еблан, не знаю, как выключить свою. Ты так меня задрал, Господи! — Она у тебя включается и выключается? — Ну типа, — Антон чуть теряется от такого вопроса. Сука, запал пропадает. — Сейчас включена? — Представь себе, — на кой-то хер Шастун отвешивает театральный поклон, и, когда поднимается, его почти невесомо притягивают за плечи. — Шансы, что теперь провтыкаешь? — Арсений зол: видно по безумно расширившимся зрачкам. Ну или хуй знает, чё это с ним. Антон не успевает ответить, потому что думает над ответом. Серьезно думает. Воскресив все страдания Сурковой, он совсем забыл, о чем они говорили ранее. Сейчас невысказанное было набито именем человека напротив. Или не совсем напротив. Или совсем близко. Или это рука чья-то зарывается в кучерявые волосы в районе загривка. Или другая аккуратно поднимает за подбородок. Или… твою мать. Антон Шастун, двадцать четыре годика, натурал, менеджер среднего звена и просто конченный кретин, сейчас хватается за края чёрной футболки, пахнущей духами стоимостью в десятки тысяч, просто чтобы не упасть. Футболка мужская и принадлежит Арсению Попову, герою, блять, детских грез, который даже не целует, а снова просто касается. Который является ублюдком последним для многих, но на данный момент в нем столько нежности, что в ней можно топить людей любой комплекции. Задачка для шоу «Самый умный»: как себя вести Антону? Как ему активизировать мышцы на онемевшем, кажется, лице? Ровно пять секунд на размышление. Старт. Начать он решает с того, что зажмуривается. Отлично, глаза работают. Нос дышит, выполняет функции свои прекрасно. Остался рот, который первое неуверенное движение губами совершает настолько робко и неровно, будто слегка укололи разрядом в несколько вольт куда-то в самый центр верхней. Попов ловит этот факт, и цепляет тот самый центр, будто пытаясь как-то успокоить. Удары током, это же нихуя себе! От них умирают. Тут прям ущерб тоже был нанесен: место поплавилось. Ожог какой степени? Похуй. Антон никуда не торопится, но руки против воли хозяина. Они хватают Арсения поперек талии, поднимаются куда-то выше по спине, сминая ткань, чтобы придвинуть его, и все становится более интимным. Когда человек буквально вжат в тебя, касаниями не ограничишься, соответственно уже точно поцелуй превращается сам в себя. Комплектуется. Формируется через желание что-то разрешить. И он живет в таком состоянии ровно две минуты, секундомер в Шастуновском мозгу считает. Дальше — Попов отстраняется сам, напоследок чуть прихватывая зубами нижнюю губу. Деликатно одним пальцем трогает уголок своей улыбки и спрашивает: — Ну что? — Я хочу сбежать, — палится Шастун. — Ты без носков, — вносит долю ясности Арсений. — И не знаю, где они. Еще у меня телефон сел и похмелье уничтожает, — а вот и доля от Антона. — Остаёшься? Остаётся только… кивнуть. Попов падает на стул, утыкается лицом в сложенные руки и просто хохочет. Шастун подхватывает слёту, но садится на пол, опираясь спиной о диван. Мир не рухнул. Просто пиздец. Чудесное чудо. Хотя от запястий и ниже поколачивает, будто землетрясение никак не закончится. Внутри же от таких дестабилизаций опрокинулось, разлилось какое-то парно́е молоко, которое отдает чем-то сладким и обволакивает все, создавая пленку. Под пленкой долго можно хранить всякое разное. Её свойства, в принципе, универсальны. Если мир не рухнул, значит работает доставка и… — Давай закажем что-нибудь поесть? — Антон надеется, что это будет KFC или что-то не менее вредное. В принципе, нет ничего вредного. Плохого. Страшного. По крайней мере, в этот момент.

***

Доставщик выглядит так, будто его несколько раз за день пропустили через мясорубку, после чего облили водой и оставили дорабатывать смену. Смерив глазами табличку «ЛИФТ НЕ РАБОТАЕТ», распечатанную на обычном листе A4, Шастун понимает, как сложно было несчастному карабкаться до этажа. Но еще сложнее было-таки уломать Попова на «курочку в панировке». Антон до сих пор вспоминает свою радость в момент, когда тот сдался. И даже бедолага напротив не омрачит ощущения победы. Такие дела. «Приятного аппетита», — сквозит через: «Шли бы вы в пизду», но Шастун с улыбкой раскланивается и забирает два огромных пакета. Закрывает дверь. — Это даже пахнет, как гастрит, — комментирует Арсений, улавливая запах еды из прихожей моментально. — Прекрати нудить, — ну действительно харе. Антон счастливо распаковывает пакеты, пока Попов фыркает на каждый предмет, что появляется на столе. Вгрызаясь в первое острое куриное крыло, Шастун буквально стонет от удовольствия и ловит на себе стрёмный взгляд: — Да что, блять? — Ничего. Это странно, — Арсений отодвигает Макбук чуть подальше и массирует виски пальцами. В отличие от «коллеги», который чуть ли не выть начал от похмельного ужаса, закопался в подушки и провёл в этом убежище около часа, он действительно работал и достаточно устал, чтобы начать гореть пятой точкой на все подряд. — Ты лезешь к людям сосаться, после того, как они на тебя наорут. Вот, что странно. А это ебанистически роскошная американская кухня, — если честно, Антон представления не имеет, откуда в нём столько смелости, и почему он вообще тему поднимает. Попов своё охуение проглатывает. Какое-то время он скептично отслеживает следы специй, что остаются на столе из-за крайней аккуратности кое-кого, и в итоге решается: — Если мне не понравится, я не посмотрю на твои хотелки и просто смету все в урну. Шастун начинает жевать энергичнее и это… Тупо, но смешно. — Ты что, раньше никогда не был в КеФаСе? — пытается выдать он, но еда мешается, замещая предложение на какую-то муть. — Сначала прожуй, а потом говори. Запомни, как табу. По крайней мере в этом доме, — Арсений мрачнеет, и его хочется слушаться. — И я был. Просто такое не совсем в моем вкусе. Неожиданно Антон вспоминает уже самим Богом забытое. Он запивает остатки бургера колой и спрашивает: — А что с ремонтом в твоей квартире? Это же съём. — Все немного затянулось, — и видно, что темнит. Скрывает. — Ты прям конкретно всю хату под ключ решил менять? — Только спальню. — Ты кого-то там убил? — Блять, нет, — Попов кидает взятый кусочек стрипса обратно, — прекрати меня допрашивать. — Это не допрос, — Шастун машет руками, заляпанными чуть ли не по плечи. — Мне просто интересно. — Засунь свой интерес себе в жопу. И это как-то оскорбляет. Типа, серьезно. Антон неожиданно ощущает режуще-колющую, как скальпели, брошенность. Всё, что было до и слегка приоткрывало занавес театра имени Графских секретиков резко захлопнулось и стало… непонятным. Потеряло любые очертания реального и теперь вызывает злобу. Снова. Злобу в жестах и мимике. Злобу даже в дыхании. Злобу в тихом: — Теперь я могу себе это позволить, полагаю, — на грани слышимости. — Про что ты? — Арсений отвлекается от рассматривания куриной ножки на пригодность к поглощению. — Про засовывание себе чего-то в жопу, — закатывает глаза Шастун. — О Господи, блять, — ножка откладывается в сторону, и все внимание теперь переключено на метателя сомнений: — Ты все-таки загнался? — Не совсем, — конечно, загнался. — Послушай: ориентация очень сложная штука сама по себе. Всё целиком и полностью у тебя в голове, и я могу точно заверить — воздушно-капельным «голубизна» не передается, — ну тут Попов звучит, как профессионал. Тут прям надо верить. — Всё-таки… Блять, просто я даже сейчас… — Вот сейчас, думаю, не надо, — в почти прозрачных лазурных глазах отражается количество бумажек и коробок на столе. — Ну и похуй, ладно, действительно, че-го э-то я, — клоуничает Антон. Почему-то после достаточно доступного объяснения ему хочется капризничать. Ему хочется говорить. Ему хочется делиться: — Я-то тебя понял, но вот ты меня не понимаешь совсем, ведь… — Понимаю, — строго перебивает Арсений. — Ты же в курсе, что я все равно расскажу, да? Молчание — это подтверждение, так что Шастун спокойно продолжает: — Я конкретно запутался. Меньше, чем за три недели, у меня все блять перевернулось десять раз. А сегодня — еще двадцать раз. Это ты там осторожничал, не давил… — Я вообще не осторожничал! — Секунда! Так вот, а меня-то, блять, вздернуло. Я уже чуть было… — Я так и понял, потому и прекратил, — как же, сука, расчётливо. Аж до тошноты, — проблема в чем? В том, что мы остановились? Окей, погнали дальше: сначала душ, кровать вон там, по ходу дела покажу, что и как. Антон краснеет до краёв и пытается силой мысли сдержать пар из ушей. Он буквально превращается в потрясающе выполненный косплей свёклы и даже рот открывает, будто сейчас инфаркт ебанёт или ещё какая-то моментально-смертельная неминуемая хуета. Собравшись как-то по кускам, он все же поясняет: — Ты мужик, Арсений. И я не испугался что-то продолжить, даже думал, что так будет. И я не гей. — Так я тоже не гей, — Попов деликатно и пафосно вытирает рот салфеткой. — И мне впору загоняться, потому что именно я нарушил правило, которое самолично установил. Вопросительный взгляд открывает широкое понятие ситуации: — Я советовал «твоему другу» сначала понять, а потом попробовать. В итоге сам сегодня проебался. — О чём ты? — С моей же подачи, ты попробовал, хотя так ещё и не понял до конца, — спокоен, как скала. Шастун же чуть ли не вулканом взрывается. До потолка хочется скакать, или по нему же ползать, как в ужастиках, которые он не переносит на дух. Что он сказать должен? Если тупой вопрос задаст, будет ну совсем безнадежно. Что он должен понять? Что? Что? Что? Молчание затягивается, ведь за это время Антон пытается продумать очень чувственный монолог, достойный постановки в Большом и шквала аплодисментов, который начнётся с: — Блять, в общем… Если я должен был понять, что ты мне дичайше нравишься, то это я понял. Чё делать — не ебу, — глубокий вдох. — Не парься, ты наверняка такие признания мешками загребаешь, и потом сжигаешь на пустыре. — Почему сразу на пустыре? Да с у к а. — Хер знает, — Шастун всплескивает руками, опрокидывая колу, на которую, неожиданно, всем поебать. Даже щепетильному Арсению. — Это типа загадочно, так делают в детективах разных… Тебя только последняя часть интересует? — Не только, но мы и не в детективах. Зачем ты из меня маньяка какого-то рисуешь? — Не рисую, сорри. И ты прав. Мы не в детективе, а в сопливой драме, в которой я не понимаю, кто мы теперь друг другу, и кто я вообще такой, — завершает Антон и как-то шумно сглатывает. Будто перед пулей в затылок. Вот тут должна стоять точка. Прям такая жирная и уверенная. Проблема вскрылась, как абсцесс, и теперь кажется менее мерзкой и не тянущей за самое болезненное. Но… На самом-то деле, надо было просто носки найти и уехать. «Спасибо за всё», — и поминай, как звали. Теперь же тишину должен кто-то расколоть, и это точно будет не Шастун. Он уже допизделся. — Ты теперь мой самый близкий друг, — Попов поднимается из-за стола и подходит на расстояние в метр, — которому с текущего момента можно называть меня Арс, неожиданно звонить, если что-то случилось, находиться у меня дома, сколько захочется, и задавать разные вопросы. И ты всё еще натурал, если тебе это принципиально. Положения расставили? Так спокойнее? Он протягивает руку, намекая на принятие сказанного, за объективно-правдивое, и Антон неуверенно жмёт её, спрашивая единственно-волнующее: — Точно все ок? Ты сосешься с друзьями? — А ты нет? — По пьяни, — правда бывало. Тысячу раз. — Так же. И я вчера пил. — Я тоже. Арсений как-то похабно всматривается в растерянное лицо Шастуна, официально назначенного на пост «близкого друга», наклоняется куда-то к правому уху и полушепотом задает элементарный вопрос: — Отметим за бутылкой вина? Антон вздрагивает, подтягивается всем телом, как по струнке, и выжимает из себя совсем уж аккуратное: — А на хуй тебя с моего статуса слать можно?

***

Вы

Попов меня поцеловал.

21:34

Поз ЧТО ОН СДЕЛАЛ? 21:36

Вы

Я наебашился настойками и приехал, и короче…

21:36

Поз ??? 21:40

Вы

Теперь мы «близкие друзья»

21:41

Поз Пиздец. 21:43

***

Вы

Мы с Шастуном теперь «официально» друзья

21:38

Матвиеныч Что ТЫ сделал? 21:38

Вы

Я поцеловал его.

21:45

Матвиеныч ??? 21:46

Вы

Дважды.

21:47

Матвиеныч Пиздец. 21:50