► Посмертие | Часть 3 | …Пусть и нужно так, а всё же…
Предательство. Над тобою нависает чёрная душа, знал ли ты, что всегда была она, отравляя орден своими рвениями?
Нет, неведомо это для тебя, но сейчас, узнав имя и желания, строишь планы ты. Цель твоя — сохранить как можно больше жизней, ибо Братство, свои законы соорудя, грозится провалиться ещё ниже.
Но Я! Будешь слушать ты меня, беспрекословно и чисто внимать зову свыше, ибо Отец твой, внутри тебя сидя, желает большего — быть намного выше!
Братство гниёт — оно низко, будучи на пике своём, — Рука не поднимается выше — не хватает сил ей, а потому и тьме светлое будущее нипочём.
Слушай, что скажу я, — исполняй то, что будет велено, ибо другого не дано. Братство, наполненное не теми людьми, должно быть сокращено.
Значит это то, что ты будешь молчать, раскрывать тебе себя запрещено.
Ты дашь предателю то, чего он жаждет так давно, однако нетронутым останется последнее звено.
Матерь останется жить, и сосуд для неё тебе известен. Союз их обеих до определенного момента будет совместен.
Семью под твоим крылом я с планом своим соотнесу — слушай, что я тебе сейчас произнесу…
…Воздвигнутое на заходе солнца будет сиять для Братства — новой жемчужиной станет оно. Позже будет тлеть под ним мёртвое тело, вера же, само новое звание на замену старому будет рождено!
«…Но не всё это. Остальное знать тебе не нужно, но есть оно.
Люсьен, ты знаешь меня слишком хорошо…
Плохо ли это? Ещё бы — оно отвратительно!
Эта близость с человеком, бок о бок десять лет — да чего язвительно!»
«В чём же минус? — привычка. Сам того не осознавая, я дал изучить себя — ты знаешь мои приёмы, моё слово, волю и давление!
Ты знаешь моё внушение, изучил тьмы мышление — это стало одним, самым важным минусом! Это твой шанс на вызволение, это искупление, желание освободиться тебя вовлекло!»
«Но не самое страшное это — влияние извне сильнее. Оно изводит тебя, заменяет своей человеческой силой моё!
Твои же желания и мысли сменились под влиянием другого — человек дал понять слабость, сменил дум течение твоё!»
«Теперь желаешь ты одного — спокойствия и освобождения в руках, согревающих тебя, вольности и независимости, чтобы в глазах напротив тепло цвело.
Чтобы Свет был рядом, ибо искупает он боль, чтобы укрыло от тьмы».
«Чтобы оно спасло».
«Но сильнее стремление моё. Люсьен, однажды воля твоя будет сломлена, контроль над тобой будет взят.
Свет обратится красным — убьёшь ты сам того, кто носит в себе Матерь. Желания и свет сгорят».
То, что некогда цвело, будет мертво. То, что испускало свет и покровительствовало тебе, будет уничтожено».
«Воля человека сильна.
Как бы ты не знал меня, помни — я божество!
Наша борьба однажды будет мною побеждена.
Всё, что будет противиться концепции моей, окажется истреблено».
─── ◦⋅⚜⋅◦ ───
Первая неделя — тяжелая. Хотя в чём тяжесть? За Матье пришлось убирать, некоторые из тех, кого он нанимал для убийств рядовых членов ордена, спокойно сидеть не пожелали, решив, что Тёмное Братство — слабая организация, что её так просто извести, что она так просто может сломаться. Орден на протяжении столетий пытались душить, и каждый раз он давал понять, что от подобных намерений и помыслов лучше воздержаться. В этот раз также пришлось донести, что о таком не думают, пусть и достаточно мягко, ибо тот, кто «преподавал»… Являлся ли он частью ордена? Орден — мощь, но отголосок некогда великого — лишь частица. Можно ли было так сказать про Люсьена? …Человек открывает глаза на происходящее, в который раз желая вырваться, вернуть полный контроль над собой. Но нет.— «Тебе рано возвращаться. Нам рано показываться. Мы не закончили».
…Это останавливало. Тормозило. Не потому, что его контроль над слугой вновь вернулся, а потому, что сам слуга осознаёт и напоминает себе: сорвись он сейчас, он разрушит то, к чему с таким усилием стремится. Это вынуждало замереть и опустить глаза, отступая назад. Первая неделя тяжела, но что потом?— «Люсьен…»
Но он не зовёт.— «Люсьен…»
Но голоса нет. У Пустоты в целом голос отсутствовал — так как же происходит понимание? Он объяснял, что импульсы приобретают понятную смертным речь. Неважно, мер ты, зверолюд или человек — говоря для двух разных рас, «импульс» от него для каждого будет понятным. Но…— «Люсьен…»
Он не зовёт, имя не произносится, но тот, кого зовут, распознает своё имя в давлении, от которого темнеет в глазах, закладывает уши, а в голове проносится оглашающий сознание звон. Лишь когда сотрясающий душу призыв стихает, слуга осознает, что сдерживает позыв выругаться от боли, издать хоть один звук, дающий понять, что волна давления настолько сильная, что, казалось, от стискивая зубов те стали крошиться. С чем это было сравнимо? Когда ты расслабляешься, болото затягивает тебя, однако когда ты пытаешься выбраться, оно, словно не желая отпускать свой лакомый кусок, хватается за тебя крепче. Рука помощи — спасение. Свет. У Люсьена он есть, но до неё не дотянуться. Выход есть? Тот, кто желает, ищет и находит. Пусть и не всегда. …Это как крепкие тиски — ты чувствуешь их на себе, а порой хочешь выбраться, но руки сжимают тебя крепче, не желая отпускать. Иногда тебе это нравится, а иногда это тебя убивает. Как посмотреть и смотря, от кого ты ощущаешь эти тиски. И всё снова сводится к ней. Иронично. Оттого и больно. Это называлось подчинение. Тот, к кому взывали, знал это. И он терпел. Он делал всё, лишь бы не сломаться, лишь бы воля в изнурённом сознании не иссякла окончательно.— «Люсьен!»
Постепенно давление росло, оно становилось громче, оно выводило из себя сильнее, хотя именно этого он добивался. Ибо порой, чтобы подчинить контроль над человеком себе, нужно вывести всё того же человека из себя. Это логично. Человек будет на распутье, а значит, это… Сомнения, потерянность. Именно в такой момент «направить» удачнее всего. Вопрос, поддастся ли человек? Будет ли сломлена его воля?— «Рано или поздно, Люсьен, твоя воля, твой разум и тело будут МОИМИ!»
─── ◦⋅⚜⋅◦ ───
Тёплый летний ветер касался лица, норовя сорвать капюшон. Стоя около городских ворот, Люсьен смотрел вверх на холм, где за вечно зелёными ветвями во мраке ночи скрывались стены форта. Где-то внутри скреблось желание направиться туда и ждать. Он знал, что она там часто бывала. Порыв колебал израненную душу, вынуждая в ответ лишь молча поджимать губы.— «Люсьен…»
Тихий, едва различимый голос сотряс разум до самого основания, но Люсьен лишь закрыл глаза и изнуренно выдохнул, концентрируясь на чём-то другом, лишь бы унять боль. Постепенно реакция на его выходки пропадала. Это ли не привыкание? Страшная вещь, особенно к подобному. Думы о ней помогали, её присутствие притупляло боль. Ирония, что сейчас любая мысль вызывала лишь новую волну страданий. Ему не нравилось, что слуга думал о себе. Ему не хотелось, чтобы слуга смотрел в другую сторону. Вдруг ворота города дёрнулись. Люсьен, выдернув себя из омута мук, искоса глянул на открывающуюся воротину, проследив, как из города выходит человек, останавливается и смотрит на возвышающийся форт впереди себя. — Хм?.. — Он поворачивается на звук спадающего заклинания, как только к нему прикасаются, но реакции не хватает, и тот не успевает ничего сделать, оказываясь прижатым к стене. — Тихо! — Нажав на грудную клетку, Люсьен отпрянул от него, делая пару шагов назад. Отойдя от секундного шока от внезапности, человек, увидев и наконец распознав перед собой убитого по общим известиям Уведомителя, медленно сполз по стене, не унимая удивления. — Люсьен?.. — тихо, будто боясь этого имени вымолвил тот. — Если это… — Нет. Это я. Жи-вой. — Последнее было сказано отдельно по слогам — складывалось ощущение, что за короткий промежуток времени ему это наскучило. Или же просто не доставляло никакого удовольствия. Это был Ливий. Бретон, достигший четвертого десятка и уже свыше семи лет числившийся в рядах курьеров Чёрной Руки. Мужчина, до сих пор пребывая в потрясении, коснулся светлой макушки ладонью, протягивая: — Во дела… Ты мог бы… — Нет, не мог. Глядя на человека, Люсьен с какой-то стороны не без интереса считывал реакцию на себя — ему было интересно, как ломаются убеждения и какую роль порой играло собственное подтверждение. Люсьен догадывался: если бы Ливий участвовал в расправе над «ним» или же хотя бы видел картину такой, какой она была на самом деле в домике тогда, когда он ещё был, он бы не поверил в то, что перед ним был он, — либо скинул бы всё на чью-то неудачную шутку, либо же, возможно, сильнее стал верить в силу и возможности некромантии. В такие моменты то самое собственное подтверждение было бы явно не на пользу. Ливий скривился; человек пришёл в себя после кратковременного шока. — Орден в полной заднице, слышал? — Догадываюсь. У меня есть пара незаконченных дел… — Какие дела? — Мужчина поднялся. — Вернись в Братство, о делах потом будешь думать. Раз ты… Жив. Хотя… Люсьен посмотрел на него, сощурившись. — Странно всё это, — фыркнул он будто недоверчиво. — Аркуэн ясно дала понять, что Рука сделала с тобой. — Они промахнулись. Дважды. — Стоило поблагодарить Ливия за выдержку. Решив закончить на этом, Люсьен достал из кармана заранее подготовленное письмо. — На вот, — сунул он ему сообщение. — Это для Аркуэн. Ливий взял пергамент, всмотревшись в печать. — Отдашь ей это. Молча. — Дождавшись, когда он посмотрит на него, Люсьен добавил: — Никому ничего не говори. Кому нужно, я сам дам о себе знать. Позже. Ливий будто не понял его, но после кивка на ворота всё же кивнул в ответ и направился в город. Проследив за ним, Люсьен вновь поднял взор к форту. Всегда будучи наготове, он надавил на него, словно пытаясь напомнить о себе, но Люсьена в который раз лишь передёрнуло. Накинув заклинание невидимости, он направился туда.«Ты пришёл в свою обитель, где считают тебя мёртвым.
Следуешь ты плану своему, чувствую я давление, оказываемое на тебя с большей силой.
Но ты поднимаешься, ступаешь шагом твёрдым.
И понятно мне твоё рвение.
И потому протяну я руку помощи свою».
Люсьен остановился, оглядывая помещение. С момента его последнего здесь появления ничего не изменилось. Равнодушный взгляд зацепился за кровать, полки, стол — разве что последний отличался заметной живостью. По мере приближения мужчина разглядел кипу бумаг — почти все были едва ли исписаны, количество записей доходило лишь до пары неровных строчек; на некоторых листах записи и вовсе были перечёркнуты — большая часть бумаг была явно ненужной, однако всё равно оставалась на столе, создавая собой лишний слой из пергаментов. До стола остался один шаг, когда Люсьен остановился. Сродни остекленевший взор упёрся в стену, а он уловил знакомое, но почти забытое чувство — облегчение, вынуждающее будто бы мучительно выдохнуть и закрыть глаза.— Воли и терпения тебе, Люсьен…
Никак не отреагировав на давно изученное приветствие, мужчина искоса проследил за ней. Мать Ночи, будто не касаясь каменного пола, вышла из-за колонны, словно прятавшийся до этого ребёнок, и приблизилась к нему. Это была не вся она, лишь часть её сущности, оставленная в конкретном месте, — совсем слабое очертание призрака, почти не влияющее своей энергией на окружающих. Причина «вложения» частицы в это место? Всевидящая Мать в этом случае преследовала лишь одну цель — встретиться. Она знала, что он придёт сюда. Всмотревшись в измученное выражение лица напротив, она поднесла руку к его лицу, словно желая коснуться щеки, но Люсьен, не противясь до этого, в последний момент всё же дёрнулся и отстранился, будто от боли; веки под тяжестью мук опустились, губы изогнулись в оскале. — Не надо. Из-за стиснутых челюстей сказанное прозвучало словно угроза, но Мать лишь слабо улыбнулась.— Я хочу помочь…
Люсьен поднял сжатую до дрожи в кулак руку, осознав, что сделал это не по своей воле — по своей воле он остановил движение своего тела, но не начал. Он же с новой силой зашевелился, надавливая на сознание и тело, чтобы слуга сорвался. И на сей раз выносить этот натиск было тяжелее — он словно желал вырваться наружу, это как умирающий от жажды тянется за кувшином с водой, как изголодавшееся животное стремится сорваться с цепи перед соблазняющим его куском мяса. Это воздействие было новым для Люсьена, из-за чего он в какой-то момент осознал, что тело затряслось. Мать Ночи взглянула без страха на действие, направленное в сторону неё явно без благих намерений, — и она знала это, — но вместо ожидаемой реакции «коснулась» ладонями мужской, жадно закрывая глаза, словно в приятной неге. Люсьен, до этого впервые с какой-то стороны настолько боясь сорваться, вдруг осознал, что давление со стороны Отца стало спадать, рассеиваться.— Моё бедное дитя…
Мать Ночи повелела дланями, наблюдая, как его рука испустила чёрную пелену, тут же тающую, — на секунду её поразило, насколько человеческое тело пропиталось им, но и больше поражала выдержка его слуги.— Его влияние на тебя в последнее время усилилось.
Она исподлобья посмотрела на Люсьена, наблюдая, как он успокаивался, словно наслаждался короткими мгновениями спокойствия и свободы.— Ты понимаешь, что это значит?
До этого будто не слыша, Люсьен выдохнул, сухо сглатывая. — Знаю. Она никак не отреагировала, разглядывая его лицо, словно пытаюсь найти намёки на непоправимое. Но их не было. Люсьен же открыл глаза, смотря на неё; взгляд выражал некоторое беспокойство — и это похоже на неё не было; горделивая фигура, а выражение лица уже таковым не являлось. Несвойственная призраку видимая взору человечность. Глядя ей в глаза, Люсьен вдруг отрицательно качнул головой и сдал на шаг назад, убирая руку, вынуждая её будто бы растерянно посмотреть на свои. — Илда́рия, зачем ты здесь? Она посмотрела на него. «Только лишь затем, чтобы на секунду почувствовать его влияние?» — подумал он, тут же поджав губы. Он знал, что это было так. Больше его удивляла её природа — она тянулась к тому, что хотело уничтожить её. Она знала это, но всё равно тянулась. То, «что» он носил в себе, убивало его своим влиянием, но «питало» её. Хотя Люсьен, зная его планы, также и знал то, что удивило его ещё больше — хотел ли он уничтожить её? Он не говорил, но Люсьен догадывался — полагал, что извести её в его планы не входило. Притеснить, сделать всё, что угодно, но не убить. Глядя на это уж совсем с извращённой стороны, нельзя было не отметить некоторую красоту этой ситуации — Пустота не без пустоты окончательной, это ли не ирония. Он не хотел уничтожать её не из-за равновесия, значимость которого понимал и он, а всё-таки по-другой причине. Убрав руки за спину, Мать Ночи будто бы вздёрнула подбородок, вернув себе прежнюю стойкость. — Расслабься, И́лда, — начал Люсьен. — Я знаю твою природу, знаю твою потребность в равновесии, которое ты ищешь, но которое так хотят у тебя отнять.— Правильно, что знаешь, Люсьен.
Мужчина усмехнулся ощутимо лишь для себя. — Но кроме этого ты хотела что-то ещё?— А ты разве не хочешь?
Она сощурилась и вытянула губы, словно решив уколоть его, но почти сразу вернула себе прежнее выражение лица, увидев реакцию напротив — Люсьен выдохнул, не ответив. Подтвердив. Илдария знала, чего он хотел, возможно, ещё и поэтому решила показаться ему.— Сколько ещё он будет держать тебя? Сколько ещё ты планируешь скрываться? От нас?
Илдария смотрела на эту ситуацию со своей стороны — ей нравилось одно мнение об этом обстоятельстве:— Ты не на стороне ордена. Ты его часть, часть моего детища, но сейчас ты против меня. Не по своей воле, я знаю, тем более на данный момент. Я знаю, что ты отрекаешься от него. Потому-то я и здесь, перед тобой. Не будем начинать эту тему, я знаю, как поступишь ты, знаю, к чему это приведёт. Мне лишь хочется знать, когда ты намерен возвращаться?
— Всевидящая Мать знает и это.— Верно. Но посмотри на мой вопрос с другой стороны. Так когда?
Люсьен и впрямь задумался, сверяясь со своими планами и целями. — Чего я жду и чего хочу добиться? — Он всмотрелся в фигуру напротив себя, продолжив: — Я хочу понять, как мне избавиться от него. Я хочу понять, как выкинуть его из своего тела!— Ты потерпишь неудачу.
— Неужели? — Он приблизился. — Через некоторое время ты же видишь меня чистым. Разве нет? Мать Ночи напряглась, заметив раздражение в лице мужчины. — Почему ты молчишь? Я знаю, как отделить его от себя, мне лишь нужно время. И я знаю, что ты видела меня без него.— Вопрос, когда?
Люсьен не ответил, но замер, вдумываясь — ответ был явно не таким, каким мог показаться на первый взгляд.«Когда я видела тебя чистым? Когда ты освободишься от него? Так ли скоро, как ты думаешь?»
Думая, глядя на него, она поняла, что ошиблась: он ещё не знал, что ждёт его в скором времени. — В ближайшем будущем, — ответил он. Решив закончить на этом, Илдария выдохнула и помотала головой, словно не согласившись.— В таком случае мне просто ждать твоего возвращения в орден?
— Да. — Некоторое время думая, он, будто пытаясь успокоить и заверить, добавил: — Я избавлюсь от него, но обе части плана исполню.— Ты не зришь дальше настоящего. Потому-то и не можешь так уверенно строить планы на будущее в нашей ситуации, Люсьен.
Она открыла глаза, взглянув на него, — взор чёрных глаз, несмотря на измождение и убитость человека, выражал лишь уверенность и стойкость в себе — такую, что Илдария вдруг поняла: ей стоило довериться. — Верно. Но ты знаешь меня, Илда. И ты знаешь, почему во мне стоит быть уверенной. Думаешь, мне это не под силу? Как раз-таки я могу сделать это. Я прошу поверить мне.— Ты возлагаешь на себя большие надежды.
— Знаю, и так же знаю, что от этого зависит твоя судьба, поэтому понимаю, что прошу многое. Но ты в безвыходном положении. Тебе придётся довериться мне. Тем более зришь дальше настоящего именно ты. Рано или поздно ты будешь знать, что ждёт нас всех. Илдария, задумавшись, спустя некоторое время всё также ничего не ответила, лишь медленно кивнула, будто смирившись.— От Клары ты решил всё скрыть из-за нашего Отца?
— Да, это условие. — Люсьен вгляделся в мимику Матери, уловив еле заметные эмоции сочувствия, поэтому продолжил: — А что? Тебе что-то не нравится, что-то беспокоит? Илдария подняла на него глаза, ничего не говоря. Он догадывался, что постепенно Мать проникнется к ней, ибо хорошо знал Илдарию и её некоторую приверженность к тому, кого она выбирает. Она знала, что именно из-за Клары Люсьен поменялся и поменял изначальный план. Оба молчали. Илдария вдруг покосилась в сторону, замерев на несколько секунд, как вдруг произнесла:— К тебе гости. Она идёт сюда.
— Она…— Выходит из города. Бежит сюда. Торопись, Люсьен, если хочешь придерживаться того плана, который спасёт нас всех.
Люсьен кивнул ей и спешно направился на выход.— Я верю тебе, Люсьен. Я хочу верить.
Оказавшись на улице, Люсьен сразу направился в сторону леса близ форта. — Тише. — Взяв подоспевшего к нему Тенегрива за поводья, он повёл его за собой, глядя в сторону дороги, ведущей к форту. Неясная для такого, как Люсьен, реакция — это… волнение. Ожидание, предвкушение, желание увидеть человека. Изменился лишь его отклик на эти ощущения — если раньше они вызывали вопросы и мучили, то сейчас всё это меркло на фоне безразличия, ибо хотелось только одного — увидеть. Вдруг из-за холма появляется знакомая фигура, которая почти сразу остановилась, смотря вглубь леса. Даже вопреки тому, что из-за ночи он видел лишь очертание фигуры и ничего более, внутри при виде её всё равно что-то сжалось, отчего Люсьен нахмурился. Это была она. И вновь так близко, но так далеко. Можно было дотянуться, но в то же время нельзя было этого допустить, ибо получение желаемого сейчас означало разрушение любых построенных планов. И болото глубже не затянет. Люсьен найдёт другой выход. Она было облокотилась на колени, но тут же сделала ещё несколько шагов к лесу, слабо крикнув: — Теневая Грива?.. — Через пару секунду уже чуть громче: — Тенегрив! Значит, на сей раз она пришла сюда за этим. …И словно оглушение — стук собственного сердца, что, кажется, забилось быстрее.— «Сколько ты готов отдать ради выполнения своих планов? Своих замыслов? Сколько и кто должны страдать из-за твоих желаний? На что ты готов ради выполнения своего плана и во спасение дорогих тебе людей?»
— На что готов?— «Тебя не посещали мысли, что, спасая всех, ты можешь потерять ещё больше? Что из-за одной допущенной тобой ошибки ты потеряешь свой шанс на лучшее для всех?»
— Ошибки?— «Готов ли ты отказаться от изначального плана, который ты, нет, МЫ вынашивали более десяти лет?»
— Мы? Люсьен выдыхает, раздраженно кривя губы. Усталость. Нежелание слушать. Гнев и ненависть к одному лишь осознанию, что он здесь. Его влияние слабнет при равновесии, но он всё ещё здесь, он часть тебя. — Тенегрив?.. — вновь доносится женский голос до слуха, вынуждая хотя бы попытаться сконцентрироваться на нём — он устал, он собирает оставшиеся силы, чтобы хотя бы попытаться проигнорировать новую волну давления на себя.— «Нам нужно уходить».
Люсьен дёргается, словно от разряда, ослабевая, теряя над собой контроль.— «НАМ. НУЖНО. УХОДИТЬ!»
Это как окаменение, и болото затягивает тебя. Как падение в пропасть, когда ты долгое время боялся упасть туда, оттягивая приближение конца. В глазах темнеет, мысли не поддаются контролю точно так же, как и тело. Ты — уже не ты. Тебя нет. Так рано или поздно должно случится, по его мнению. А что же сейчас? Люсьен выдыхает. Влияние спадает. Он всё ещё помнит, кто он. Он старается удержать себя в себе. Люсьен поднимает взор на уже смотрящего на хозяина Тенегрива, вдруг слабо кивая в сторону Клары. Конь послушно фыркает и направляется в сторону женщины, которая уже будто бы развернулась уходить. Люсьен смотрит. Он чувствует, что Отец пытается до него дозваться, что он извивается, словно змея на разгорячённом блюде, но не реагирует на это — влияние слабнет. Люсьен усмехается, наблюдая, как она льнёт к коню, вспоминая, как она сторонилась его раньше, — усмехается, пусть и слабо и измождённо, но радостно, как давно на что-либо не реагировал. Он ещё некоторое время не объявится, но это не значит, что его нет. И Тенегрив уже отозван, ибо руки всё той же любопытной женщины лезут в сумку с пустой пробиркой от уже давно удавшегося эксперимента.
